Эндрю Питерс пропал с общественного небосклона. Неэффективность его действий сочли недобросовестностью, если не преступной халатностью. То, что он не вызвал Гвардию штата в первый же вечер забастовки, свидетельствовало о нарушении служебного долга, и среди населения сложилось мнение, что лишь быстрая реакция и железная решимость губернатора Кулиджа и несправедливо оклеветанного комиссара Кёртиса спасли город.
Экс-копу Стиву Койлу устроили настоящие полицейские похороны. Комиссар Кёртис превозносил бывшего патрульного Стивена Койла, явно противопоставляя его другим, как образцового полисмена «старой закалки», для которого долг превыше всего. При этом Кёртис обходил молчанием тот факт, что Койла почти год назад уволили из состава БУП. Впрочем, он пообещал создать комиссию, которая рассмотрит возможность посмертного восстановления медицинской страховки Койла для выплаты компенсации его ближайшим родственникам, буде у него таковые обнаружатся.
В первые дни после смерти Тессы Фикары газеты вовсю трубили о том, как бастующий сотрудник полиции менее чем за год уничтожил двух самых разыскиваемых террористов в стране, а также способствовал уничтожению третьего, Бартоломео Стеллины, рьяного галлеаниста: это его Лютер сбил кирпичом.
Хотя забастовщиков теперь воспринимали с такой же враждебностью, с какой недавно относились к германцам (с ними часто сравнивали бастующих), рассказы о подвигах полисмена Коглина вновь вернули общественное сочувствие к забастовщикам. Главенствовало мнение, что если они захотят вернуться на свою работу прямо сейчас, то некоторых из них можно взять на прежнее место. По крайней мере, тех, у кого такой же выдающийся послужной список, как у Коглина.
Однако вскоре в «Пост» появилось сообщение, что сотрудник полиции Коглин, судя по всему, в прошлом поддерживал знакомство с Тессой Фикарой и ее мужем. Следом «Транскрипт», цитируя анонимного информатора из Бюро расследований, довел до сведения общественности, что сотрудник полиции Коглин и супруги Фикара некоторое время жили на одном и том же этаже одного и того же здания в Норт-Энде. Потом «Глоб» поместила материал, где приводились высказывания некоторых жильцов этого дома, описывавших отношения между сотрудником полиции Коглином и супругами Фикара как дружелюбные, до такой степени дружелюбные, что его дружба с Тессой Фикарой могла переходить границы допустимого; кто-то даже задавался вопросом, платил ли он ей за услуги. В свете вышеизложенного убийство им ее мужа приобретало совсем иную окраску: возможно, Коглином двигало не только чувство долга. Общество тут же отвернулось от сотрудника полиции Коглина, «этого грязного копа». Все разговоры о том, что забастовщики когда-нибудь смогут вернуться на прежнюю работу, прекратились.
О бостонских беспорядках писали журналисты по всей стране, в их изложении стачка приобрела поистине легендарные масштабы. Согласно некоторым газетам, толпу ни в чем не повинных гражданских лиц расстреливали из пулеметов, и число жертв исчислялось сотнями, а материальный ущерб — миллионами долларов. На самом деле погибших было девять, а ущерб не превысил миллиона долларов, но публика не желала этому верить. Забастовщики, по общему убеждению, были большевиками, а их стачка развязала в Бостоне настоящую гражданскую войну.
Когда в середине октября Дэнни выписался из больницы, он еще приволакивал левую ногу, а левой рукой ему лишь с большим трудом удавалось поднять что-нибудь тяжелее чашки с чаем. Однако речь его полностью восстановилась. Он мог бы выйти из больницы еще две недели назад, но в одной из ран начался сепсис, и второй раз за месяц к нему явился священник и совершил соборование.
После того как его опозорили в газетах, Нора вынуждена была покинуть дом на Салем-стрит и переправить их немногочисленные пожитки в меблированные комнаты в Вест-Энде. Туда-то они и пришли, когда Дэнни выписали. Она выбрала Вест-Энд, потому что Дэнни предстояло проходить реабилитацию в Массачусетской общей больнице, а до нее можно было за несколько минут дойти пешком от их теперешнего жилья. Дэнни вскарабкался по лестнице на второй этаж, и они с Норой вошли в обшарпанную комнатку с одним-единственным серым окном, глядевшим в переулок.
— Это все, что мы себе можем позволить, — объяснила Нора.
— Отличное место.
— Я пыталась отскрести грязь с той стороны окна, все терла и терла, но…