Максимка, отпрянув, критически глянул на товар.
— Ты старая. А красивая. Два десять. Если к Шеру пойдешь, то четыре десять. — Он ощерился. — После Шера. Если весь курс, то награда — маска Клеопатры. Всем нравится, второй раз женщины приезжают, говорят, где Шер?
— Ладно, ладно, пиарщик! — остановила Марина, обиженно надув губы. — Врешь ты всё про своих верблюдов, и никакая я не старая, обидел, ай! У нас тоже, — она зыркнула на меня, — медовый месяц, где-то так.
Максимка недоверчиво улыбнулся.
— Красивая, — успокоил он «медовомесячную». — Приходи к Шеру, еще лучше будешь красивая! — не унимался Максимка, поглядывая в сторону, где расположились две молоденькие курортницы, потенциальные клиентки.
— Понятно? — Марина обратилась ко мне. — Сорок баранов это кое-что, а ты меня не ценишь!
— Верблюдов, — поправил я, понимая, что Марине хотелось бы, чтобы я опроверг ее вывод. Но я только уточнил «валюту», повысив ее твердость. Скажи и за это спасибо, Клеопатра.
Вечером Максимка опять остановился возле нас.
— Шоколад есть? — спросил он робко, куда подевалась его дневная расхлябанность.
— Есть, — ответила Марина, — угостить?
— Угостить, — подтвердил Максимка, моргая виновато.
Марина вынесла из номера плитку шоколада с орехами.
Максимка понюхал подарок, улыбнулся. Глаза сделались коровьи, с поволокой.
— Там спирт нет, ликер?
— Нет, — успокоила Марина. — Спирт нельзя, вера не разрешает?
— Да-да, — закивал Максимка, — вера-вера. Это для мой невеста. У нас в магазинах… десиф…
— Дефицит?
— Дефисит! Спасибо! Дефисит!
— Ага! — воскликнула Марина. — Вот чем калымить-то нужно египетских невест. Шоколадом! Поезжай в Россию, привези оттуда пару чемоданов шоколада, и невеста твоя! Любая! Жених!
Максимка заливисто смеется. Ребенок. Ушел, нюхая подарок.
Сергей
Мы с бывшим мужем Марины институтские однокашники. Учились на одном факультете, жили в одном общежитии. Хорошо знали друг друга, были в приятельских отношениях, но не более того. Судьба развела нас на распределении: он остался в городе нашего студенчества, а я, как непоседа и мечтатель, уже распробовавший романтику в стройотрядах и производственных практиках, подался на тюменские севера добывать нефть-газ. Здесь несколько лет работал по специальности, вкусил все прелести свободной жизни — повседневный экстрим, с лютыми морозами, полярными днями и ночами, быт в вагончиках и общежитиях, на трассах и строительных полигонах. Непременная особенность «по производственной части», составлявшую более чем половину моей жизни, — автономные источники электроснабжения, когда население полностью зависит от надежности небольшого дизеля или турбины, — то, что трудно представить жителю мегаполиса, для которого электричество рождается из выключателя, а вода из крана. Северное бытие, формирующее соответствующее сознание — и бесспорное название сей «форме» еще не придумано, — это отдельная тема, я ее, как правило, не развиваю с неосведомленными собеседниками, ибо моё долгое разжевывание сути вопроса может быть воспринято как само-воспевание — эдакая бравада парня с Клондайка, которому больше нечем похвалиться.
Да и на самом деле, для любого человека «экстрим» после первого же года становится обыденностью, и дух страдальчества и героизма (для кого как) выветривается начисто. Селезни обзаводятся уточками и вскоре на свет появляются настоящие северяне, без комплексов исключительности.
Потом моя жизнь сделала небольшой зигзаг. Во мне прорезался небольшой талант по части слаженного написания текстов на производственную тему, и я поменял буровые вышки, трубопроводы, линии электропередач, в их физическом воплощении, — на «перо», печатную машинку, а позже на компьютер — стал описывать проблемы и достижения топливно-энергетического комплекса, работал в ведомственных изданиях, поначалу только бумажных, а затем и электронных. Жена позже утверждала, что именно с приобщения к промышленной журналистике я из «лирико-ироничного» быстро стал превращаться, мало того, что в «заштампованного», — сначала в саркастичного, а потом и вовсе циничного человека. Она объясняла это тем, что «занимаясь писаниной» я вынужден был узнавать больше, чем положено нормальному человеку. И, по ее мнению, именно это изменение «нормального естества», оттолкнуло меня от нее, точнее, я стал постепенно отходить… «куда-то вдаль». Надо сказать, что подобное объяснение моей бывшей супруги, с которой у нас так и не случилось детей и которую я уважал как человека, мною воспринялись с благодарностью, иначе пришлось бы многое объяснять ей из того, что объяснить невозможно.