— Представьте себе, говорят, что это она его на такую глупость сподвигла.
— Еще скажите, что все беды от женщин, Иосиф!
— Я поборю свои желания.
— Вы джентльмен.
— Если вам интересна житейская сторона этой знаменитой четы, то впоследствии Эхнатон спутался с наложницей, которая родила ему долгожданного сына. Это вполне в стиле реформаторов, не правда ли? Потом он одумался, просил прощения у Нефертити, она не простила, он стал жить со своей старшей дочерью, тогда это было в порядке вещей… иах! — Иосиф громко зевнул, расхохотался, гася конфуз.
Рассмеялась и Марина.
— Так что Марочка, сами выбирайте, кем вам быть!
— Ой, даже не знаю, глаза разбегаются!
— А, не берите в голову, не имя красит.
— Главное, человек! — торжественно и серьезно заключила Марина, сведя брови, как строгая учительница.
Самоубийца
Сергей был отличным профессионалом. И к уходу из жизни он тоже отнёсся профессионально.
Марина перебралась к Пану директору — и квартира Сергея стала, говоря высокопарно, лабораторией смерти, где убитым предстояло стать самому лаборанту.
Впрочем, лаборатория — это слишком. Собрать такую машинку смерти, которую предпочел Сергей, — для этого совсем не обязательно быть инженером-энергетиком с высоким образованием. Эту схему соберет любой электрик за несколько минут, если под рукой все материалы, их требуется немного: провод, магнитный пускатель, реле времени, зажимы (или, если угодно, ввиду назначения, — браслеты). Примерно так подключается большинство токоприемников — электродвигателей, осветителей и прочего подобного. То есть — сущий пустяк эта смертельная, но в техническом плане тривиальная схема. Пожалуй, особенную роль играло реле времени, оно должно было обеспечить достаточную выдержку нахождения под напряжением, чтобы затем обесточить схему. Данное реле — это забота о людях, которые, увидев картину смерти, попытаются оказать помощь и сами могут оказаться в смертельной опасности.
…Когда я думаю о «технике безопасности» — самом распространенном, пожалуй, словосочетании в электроэнергетике, ввиду особого коварства электричества, заключённого в его «незримости» (электричество невозможно увидеть, разве что потрогать — но прикосновение может оказаться последним в жизни)… Так вот, когда я думаю об этой самой «технике», я непременно вспоминаю повисшего на опоре северного коллегу. Зима, ночь, тундра, всполохи полярного сияния, анкерная опора высоковольтной линии электропередач, как гигантский крест с гирляндами изоляторов, сверкающих в свете рогача-полумесяца. На вершине этого крестового великолепия, черной скобой на ремне висит электромонтер-линейщик, из головы и валенка идет дым — это первые минуты после поражения человека электричеством адской силы. Потом — чёрное, обуглившееся лицо — но это уже в морге.
В предсмертной записке, набранной на компьютере и распечатанной, Сергей объяснил, что он, самоубийца, не хочет быть обезображенным, почерневшим, поэтому решено применить не высокое напряжение в несколько киловольт (что обеспечило бы быструю и немучительную смерть), а… «мне хватит и ноль четыре» (что означает четыреста вольт); что реле времени отстроено так, чтобы…
И все это со смайликами.
Выполнил всю необходимую работу — снял показания приборов, заполнил журналы, расписался «сдал смену» — автограф (очень уверенный, изящный, без дрожи — видимо, так замысливалось: изящество и красота картины…)
За полчаса до прибытия смены — уселся поудобней на кресле диспетчера, пристегнулся ремнем, приладил браслеты на запястья (чтобы ток прошел через руки-сердце) — и нажал кнопку.
…Но самое потрясающее было в облике самоубийцы. Нет, смерть не исказила его черты, но сам себя он исказил намеренно. Его глаза были подведены, как у женщины, толстенным слоем туши. Область вокруг глаз выкрашена в темно-синий цвет. И губы в помаде. Наверное, так изображают на себе смерть при жизни. Но причина этой глумливой предсмертной раскраски выяснилась позже, поэтому картина для тех, кто застал смерть на рабочем месте была более чем ужасна.
Я повторяюсь. Доповторялся настолько, что кажется, всё видел собственными глазами.
После того как Марина оставила Сергея, я был в его квартире всего пару раз. В моем участии он не нуждался, это я заметил. Рассказывал о себе рассеянно, но без трагизма, а скорее наоборот, с каким-то отчаянным, но приглушённым (чтобы не выглядеть смешным) оптимизмом. Даже шутил на тему того, что Маринке быстро нашлась замена. Он кивал на какие-то чёрные одежды, небрежно висящие на стуле, вешалке; чёрная майка с мрачным рисунком (череп и молнии) валялась на полу. Правда, собственные вымученные шутки ему не нравились, и он сам от них морщился, как от плохой водки, которую вынужден пить. Позже я думал, что уже тогда в его доме поселилась смерть (в ретроспективной картине для полноты сюжетца не хватает только острой косы в углу комнаты).