— Давай сюда, — сказал я.
Она удивлённо посмотрела на меня, и, помедлив, молча протянула спицы и нить.
Взял их. Почувствовал, как пальцы вспоминают старое, почти забытое движение. Руки заплелись с неожиданной сноровкой — стежки ложились ровно, плотно, образуя аккуратный узор. Я погрузился в ритм, выровнял края, и за несколько минут кусок в моих руках начал превращаться в нечто, что могло бы сойти за неплохой шарф.
Девушка смотрела на меня, приоткрыв рот.
— Где ты так научился? — спросила она, наклоняясь ближе.
— Научили. Давно. Правда тогда я учился на тонко выточенных костях.
Её глаза округлились.
— Кости? — переспросила она, почти шёпотом. — Это… необычно.
Я продолжал вязать. Пальцы двигались быстрее, вспоминая старый танец. Добавил ещё несколько рядов, укрепил узор. Вязание… успокаивало. Как бы мне не хотелось это признавать.
Вдруг девушка мягко коснулась моей руки. Пальцы у неё были тёплыми.
— Спасибо. Ты… спас мою работу. Остальное я сама.
Остановился, помедлил, взглянув на неё. Вернул спицы и нить.
— Я сейчас же их уберу, — добавила она, — Закончу позже.
— Оставь, — я опустил голову на подушку, — Если застрянешь — скажи.
Она кивнула, её щеки снова покраснели. Тишина вернулась. В голове вихрились мысли, люди, слова и обещания… Ненавижу. Как же не люблю я это вспоминать…
— Ты сказала про Матушку Меган… — откашлялся я, — Кто она?
— Управляющая приютом. Она родом с севера. Ещё севернее Постов Смотрителей. Когда-то там была деревушка. У Руин Нового Света.
— «Была»?
— Новый Свет пал. А за ним — весь север.
Я помолчал, переваривая.
— Что за Новый Свет? И… Руины?
— Когда-то там стояли крепости. Защищали людей от чудовищ из Гиблых Земель. Ещё при Керанийской Империи. А после… началась междоусобная война, гарнизоны начали таять. Чудовища хлынули на север. Доходили даже до Монсарда. Потом их оттеснили, но Новый Свет никто так и не восстановил. Без Империи это невозможно…
— Теперь на севере Смотрители, ведь так?
— Да. Мы называем их просто наёмниками. Им платят, чтобы чудовища не лезли дальше… — она потупилась, — Мне не стоило об этом говорить. Я теперь ученица. Нам нельзя, да и незачем задумываться о таком...
— Конечно незачем, куда ведь интереснее сидеть здесь. В этой комнатушке.
— Знаешь, меня зовут Сибилла, — сказала она, не обращая внимания на мою колкость, — А ты… Идрис? Так ты говорил.
— Идрис, — подтвердил я.
Она мягко улыбнулась.
— Откуда ты, Идрис? У тебя такой акцент…
Если бы мне давали монету за каждый такой вопрос, я бы давно выкупил этот поганый город.
— Вырос среди кузнецов-чужеземцев. Был у них в подмастерьях. Говор прилип.
— Вот это да! — пискнула она и тут же зажала рот ладошкой, — Прости, — зашептала, — Отец одно время увлекался ковкой. Я тогда от него не отходила. Огонь. Искры. Это было похоже на волшебство…
Она говорила ещё. Обо всём и ни о чём. Много про то, как сложно ей с приютскими детьми. Тяжёлое учение, непростые обязанности… Я же, после долгих её просьб, рассказал, как мы с Шоном однажды стащили пирог у торговца и едва унесли ноги от его пса. Вместо Нижнего, правда, упомянул Срединный. И рассказ был сухой и скучный. Но она тихо засмеялась.
— Звучит весело. Я всегда мечтала о таком детстве — бегать, драться, воровать пироги. А у меня... учителя, уроки, тишина. Никаких приключений.
Посмотрел на неё. Горькая усмешка тронула губы.
— Веселье улиц — это не то, о чём стоит мечтать. Оно оставляет шрамы.
Она замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами.
— Вот опять, Идрис! — с улыбкой выдохнула она, — Ты говоришь так зрело! Я так должна говорить, а не ты…
Она взглянула на меня, и, быть может, прочла что-то в моих глазах. Ведь лицо её быстро переменилось. Сжала край своего платья.
— Ты так говоришь… Хотела бы узнать. Тебя что-то гложет?