Я промолчал.
— Не хочешь поделиться, Идрис?
— Нечем делиться.
— Идрис… — шепнула она, — Если расскажешь, может станет легче?
Перед глазами — окраина Серой Хмари. Я. Шон. И он. Его мягкий, осторожный голос. И как мы, две овцы, два травоядных, чувствуем острие его клыков. И как я ничего не могу сделать. Как всегда.
— Я… — улыбка вышла кривой, почти болезненной, — Помню это. Опустошающее чувство. Жгучая ненависть…
— Ненависть — дурное чувство, — тихо сказала Сибилла, — Оно не приносит добра никому.
Я тихо рассмеялся.
— О, поверь, знаю. Но любимое дитя ненависти — месть. Я говорю о ней. Сколько сладости в её плодах. Лишь тот, кто никогда не вкушал её, может говорить о ней плохо.
— Идрис… — в её глазах плеснулась тревога, — С тобой всё хорошо?
— Да, — отвёл я взгляд, — Конечно, всё хорошо.
Скинул ноги с кровати. Пол холодил босые ступни. За окнами чернильная тьма — глубокая ночь. В такое время только окажись на улице — и сбежал. Надо лишь найти Эйрин. Даже если она не помнит — молча увести её.
— Не вставай, — дрогнул мягкий голос, — Ты слаб, тебе надо отдыхать.
Пальцы легли на мои плечи — осторожно, но настойчиво.
— Отпусти.
— Что с тобой? Идрис… — в её глазах блеснули слёзы.
— Над чем ты плачешь? — спросил я холодно.
— Прошу, останься…
Я смотрел на неё и видел всю суть её чувственной натуры. Она просила меня остаться — не ради себя даже, а просто потому что не знала, что ещё делать, сказать. Она плакала не для того, чтобы манипулировать, как многие. А оттого лишь, что её мягкое сердце, не видевшее лишений, искренне не могло совладать с собой. Таким она была человеком.
СКРИП
В комнату вошла женщина. Высокая, прямая, лет сорока. Тёмно-синеватое платье до пола — плотная ткань, ни одного лишнего украшения. На груди тяжёлый медальон: круг, перечёркнутый тремя линиями. Волосы, тёмные с сединой, убраны под колпачок, из-под которого выбиваются одинокие пряди.
— Встань прямо, — взгляд скользнул по Сибилле, — Что за слёзы?
Сибилла, дрожащими пальцами, сжала спицы. Опустила голову.
— Покажи.
Сибилла протянула шарф. Женщина взяла его, провела пальцами по стежкам.
— Сегодня на удивление неплохо, — сказала она ровно, — Докончи до завтра. Можешь идти.
Сибилла наклонила голову и пошла к двери. У самого порога обернулась. Совсем кротко. И сразу же скрылась из виду.
Женщина села на стул, что совсем недавно занимала Сибилла. Теперь между нами почти не было расстояния. Я сидел у края кровати и чувствовал какой-то необычайно сладкий аромат, исходящий от её одежды.
Она разглядывала меня. Довольно долго. Тёмные, глубокие зрачки изучали каждую черту моего лица — линию скул, изгиб бровей, глаза, напряжённый лоб…
— Какая редкость, — проронила она наконец, — Как тебя зовут, мальчик?
Отвечать не хотелось, но под её взглядом — не тяжёлым, не острым, просто проницательным — слова вырвались сами.
— Идрис…
— Красивое имя, — она склонилась ближе, — Идрис…
— Обычное, — звякнул я ядовито.
Уста её дрогнули в мягкой улыбке. В ней было что-то до того притягательное, до того цепляющее, что я не мог отвести взгляд. Не получалось.
— Как ты здесь оказался, мальчик? Ты помнишь?
— Меня притащили, — буркнул я, — Зашёл в Храм. Стало плохо. Упал.
— Стало плохо? — она чуть склонила голову набок, — Ты слышал Его голос, дитя. Он говорил с тобой.
Я замер.
— Во время службы сила людских молитв, человеческой веры наполняет Его естество, — продолжала она, — И этой силы хватает на чудеса. В твоём случае, чтобы послать тебе весть. И из всех, кто был в Храме, Он выбрал тебя.
Тот голос? Но она говорит о нём с таким вожделение, значит это…
— Орн, мой мальчик, — мягко отметила она, — Великий Орн избрал тебя. Связался с тобой.
Молчал, переваривая. Ведь это не впервые. Мне снился сон. После ритуала, оставившего меня с изрытой спиной… Голос говорил о Преподобном. Как и в этот раз.