— У тебя есть предназначение, Идрис. Такая великая честь быть посланником Бога.
Ну и вздор… Предназначение? Честь? Мне и даром не нужно ничего из этого. Цель у меня лишь одна — найти Эйрин и убраться отсюда к чёртовой матери.
— Ты останешься здесь, — сказала она, и я опешил, — Приют станет для тебя домом. А дальше по Его воле…
Я дёрнул головой из последних сил, сорвав её долгий пронизывающий взгляд. Такая неожиданная усталость легла мне на грудь, что глаза начали слипаться. Может ли быть, что она…
— Нет. Не могу… — замямлил я, — Мои родители… Они меня ищут.
— Что ж, — женщина откинулась на стуле, — Если они придут — я всё им объясню. Если нет — останешься здесь. Навечно.
В глазах у меня всё плыло. Холод пробежал по спине, когда я ощутил дыхание прямо у своего лица.
— Шучу, — шепнула размытая фигура, — В приюте не держат мальчиков вечно. Вы растёте. Все уходите. И ты меня покинешь.
Губы мои ощутили… касание. Совсем лёгкое. Почти невесомое. В глазах темно. Голова моя утонула в подушке.
Утром меня, всего разбитого, вытащили с кровати. Выдали форму — самую большую из оставшихся, и она пришлась впору, будто шили на меня.
Воспитательница водила по коридорам, сыпала правилами, именами, запретами. Я запоминал только те, что касались выживания. Воспитанники — от малышни до четырнадцати — живут в общих спальнях. Убирают, поют в хоре, учатся. Мальчиков после четырнадцати отдают в подмастерья — если найдётся ремесленник, готовый заплатить. Судя по тому, что старших здесь нет, желающие находятся.
Старшие ученицы, девушки до семнадцати лет, вроде Сибиллы, следят за малышнёй и готовятся решать свою судьбу: остаться воспитательницами или избрать иное ремесло, достойное чистой девы. Над ними — женщины построже, следят за дисциплиной, учат читать, считать, писать. На вершине — Матушка Меган. Её имя здесь произносят шёпотом.
Меня повели в столовую. Я опоздал. Большинство уже доедали и расходились. Видно, в этот раз не получу за это наказания.
Глазами я искал Эйрин.
И нашёл — она убирала со столов, собирала грязные миски, протирала деревянные поверхности тряпкой. Дети провожали меня взглядами, пока я шёл между рядами. И не только они. Многие воспитательницы также.
Я взял еду — пресную кашу, ломоть хлеба. Женщина за раздачей улыбнулась, глядя на меня.
— Склони голову и поблагодари, мальчик, — сказала воспитательница, стоявшая рядом, — Здесь учат ценить добро.
Склонил голову, и быстрая благодарность слетела с моих губ. Воспитательница погладила меня по голове. Я с большим раздражением вытерпел эту пытку. И пошёл к столу, за которым убирала Эйрин.
Она мельком взглянула на меня — и сразу отвернулась. Продолжала собирать тарелки, тереть столешницу. Будто меня не существовало.
Положил миску на чистый край и перехватил её руку с тряпкой. Краем глаза видел, как все пялятся на нас. Десятки глаз, впившиеся в эту сцену.
— Присядь со мной, Эйрин, — твёрдо сказал я, — Не делай вид, что меня нет.
Она дёрнула руку. Посмотрела на меня — и столько в этом взгляде было растерянности, что я замялся.
— Отпусти, пожалуйста, — плаксивая интонация обожгла меня, и я разжал пальцы, — Мне надо убрать всё до конца.
Она отошла. А я сел. Смотрел в миску с кашей. Смотрел, как она собирает грязные тарелки, трёт, убирает — а вокруг уже почти никого, все ушли, а она всё работает.
И такая ярость поднялась во мне — не на неё, нет. На то, как она мечется между столами, словно прислуга, пока другие молча уходят.
Ударил кулаком о стол. Ударил так, что миска чуть не опрокинулась.
— Ещё одна такая выходка, мальчишка, — раздалось над ухом, — и будешь стоять в углу до самого вечера!
Воспитательница цокала и причитала, удаляясь. Я затолкал злость обратно — глубоко, как привык за последнее время. Взял ложку. Стал есть.
Когда закончил, в столовой остались лишь поварихи. Поднялся и отнёс свою миску на большой стол, где громоздилась гора грязной посуды.
Вышел в коридор. Остановился. Эйрин не было поблизости.
Стоял и глядел по сторонам, и в груди разрасталась знакомая, липкая пустота.
Дошёл до жилой комнаты, где все мальчики от мала до велика, видно, готовились к началу занятий. Тусклый свет свечи отбрасывал длинные тени на каменные стены, и в полумраке я разглядел ряды узких кроватей, застеленных серыми одеялами. Окон здесь не было.