Мальчики, младше меня, всматривались в мою возвышающуюся фигуру с каким-то странным трепетом, хоть я не знал никого из них. И даже те, что постарше, мои ровесники, лишь переговаривались между собой. Их осторожные взгляды время от времени касались меня, и мне даже казалось, что они подойдут ко мне, но этого не случилось.
Нашёл свою кровать, которую показывала мне воспитательница, — жёсткую, с тонким матрасом, скрипящим под весом. Несмотря на то, что остальные собирались на занятия, я прилёг полный раздражения и раздумий.
Эйрин, её пустой взгляд, её слова — «Отпусти, пожалуйста» — жгли, как раскалённое железо. И мысли мои метнулись к тому, кого я оставил где-то снаружи. К тому кого вновь бросил, хоть и не по своей вине… Где же ты, Шон?
— Эй.
Повернул голову. На соседней койке сидел мальчишка. Детское, почти пухлое лицо, но тело внушительное — пожалуй, покрупнее меня. Он смотрел с любопытством, без страха, без той осторожности, что я видел у других. Рубаха была подтянута жёлтым кожаным поясом.
— Как тебя зовут?
Я промолчал. Отвернулся обратно к потолку.
— Меня Сэмми, — не унимался он, — А тебя? Ты новенький, да?
Не ответил.
— Ты из какого квартала? — весело спросил он, — Из Чёрного полудня? У тебя лицо такое хмурое… Как они ходишь.
— Отстань.
Сэмми хихикнул. Будто я пошутил.
— Ты похож на одного моего друга, — продолжил он радостно, — Он из семьи Бренин. Они ткачи. Он остался дома, а я здесь. Родители отдали. Говорят, тут от меня не будет проблем, и научат уму-разуму. А ты?
Сжал зубы. Каждое его слово било по нервам.
— Слушай, — процедил я, — Лучше не докучай мне. Пока цел.
— Вот-вот! — закивал Сэмми с восторгом, — Мой друг тоже так говорил! «Пока цел», — передразнил он беззлобно, — Прямо слово в слово. У вас одна кровь? И голос тот же…
Зажмурился. Готов был взмолиться самому кому угодно, дабы он заткнулся.
— А знаешь, что я люблю больше всего? — продолжал Сэмми, — Колокольный звон. С утра, когда все спят, а колокола уже гудят — это так красиво. Как будто тебя будят не люди, а сам город. Ты любишь колокола?
— Нет.
— А что любишь?
— Тишину! — рявкнул я.
— О, я тоже люблю тишину! — обрадовался он, — Иногда. Когда надо подумать. А ты много думаешь? Ты выглядишь так, будто много думаешь. У тебя глаза… тяжёлые. Как у моего дяди, когда он считает налоги. А ты что считаешь?
Я простонал, зарываясь лицом в подушку.
— Чего с тобой? — спросил он, — Знаешь…
Приподнялся на локте и посмотрел на него в упор.
— Меня зовут Идрис, — сказал я медленно, разделяя слова, — А теперь заткнись и оставь меня в покое.
Сэмми расплылся в улыбке.
— Идрис, — повторил он, — Меня зовут… А я же говорил — Сэмми. Очень рад тебе, Идрис.
Он посидел ещё немного, покачивая головой в такт каким-то своим мыслям. Но вдруг услышал звонок. В колокольчик. Звонкий и раскатистый.
— О, занятия! — сказал он, поднимаясь, — Нам пора. А ты идёшь?
— Нет.
— Почему? Если не прийти, накажут.
— Просто нет.
Сэмми кивнул, будто мой ответ ему показался невероятно обоснованным.
— Понял, — сказал он, — Ты хочешь побыть один. Это нормально. Я иногда тоже хочу побыть один. Но потом становится скучно.
Он указал на свою койку.
— Если хочешь поговорить. Или не захочешь. Могу и помолчать. Тоже умею. Хотя редко.
Он хихикнул и ступил за порог. Я остался один. В комнате было тихо. Откуда-то слышал строгий тон одной из воспитательниц. Тени всё так же плясали на стенах. Свеча догорала.
Закрыл глаза.
Эйрин ничего не помнит. Шон неизвестно где. Сам я в приюте, под присмотром жуткой женщины, той самой Матушки Меган, от которой у меня мороз по коже проступил ночью. А теперь ещё и этот… Сэмми.
Если пойти на занятия — накажут за опоздание. Если не пойти — накажут за пропуск. По правде, мне было всё равно.