— Что-то случилось, Идрис? — спросила она мягко, почти ласково.
— Голова болит, — схватился я за виски. — Очень сильно.
Она улыбнулась шире и вдруг наклонилась. Её губы коснулись моего лба. Я почувствовал тепло, и боль начала таять, как утренний туман.
Отстранилась. Её глаза всё ещё держали мои.
— Перестало?
Покивал, не в силах говорить. Она тихо рассмеялась, так мелодично и приятно, что и мне стало весело.
— Мои поцелуи волшебные. Они всегда помогают.
Палец скользнул по моей щеке, губам, подбородку. Она выпрямилась. Улыбка стала строже.
— Тебе пора на занятия, Идрис. Пойдём, я провожу.
Она взяла меня за руку и повела вперёд.
В голове было пусто, как в выжженной пустыне. Ни мыслей, ни боли, ни страха. Только тепло её ладони, только её шаги, только её голос, который звучал где-то рядом, успокаивая.
Я любил Матушку Меган.
Очень любил.
Занятия закончились поздно. Сидел в столовой с друзьями, ждал, когда принесут еду.
Девочка подошла к нашему столу — та самая, что говорила с Матушкой утром. Она раскладывала тарелки, не поднимая глаз. Мальчишки зашумели, переглянулись. Кто-то хихикнул.
— Бродяжка, — бросил один.
— Из Нижнего, — подхватил другой.
Они смеялись. Она делала вид, что не слышит.
Когда она отошла, я спросил:
— Почему вы так с ней?
— Да она же из Нижнего города. Ты не знал? Матушка привела её месяца два назад. С тех пор она здесь.
Посмотрел на девочку. Два месяца? Странно. Прожил здесь всю жизнь, но будто впервые её вижу.
— Гэри, — сказал я тому, кто это начал, — Оставь её.
— Чего ты вдруг? — спросил он, — Ты же сам знаешь: она единственная бродяжка здесь. Мой брат в страже служил. Говорил, они живут в грязи, как животные.
Нахмурился, сам не понимая из-за чего. Слова его разозлили меня.
— Есть те, кто хуже животных, — сказал я.
Гэри замер. Мальчишки переглядывались, взгляды метались от него ко мне.
Тишина.
— Да ладно, Идрис, — улыбнулся Гэри, — Я же не серьёзно. Ты прав.
Я смотрел ему в глаза. Он не был из тех, кто уступает. Ещё и так легко.
— Сегодня ты не в духе спорить?
— А чего спорить? — он откинулся на стуле. — Я не прав. Подумал и понял. Перегибаю.
В столовой зашумели — воспитательницы выстраивали очередь к котлу. Мы встали, заняли места.
Когда поели, мальчишки поднялись, позвали меня с собой. Но я более не хотел ходить с ними. И они ушли, даже не оглянувшись. Друзья? Они ими не были.
Я смотрел на девочку. Убирала тарелки одна. Никто не помогал ей. Никто не ждал. И у неё, видно, тоже не было друзей.
Сидел, не двигаясь. Руки мои тянулись к тарелкам, к тому чтобы собрать их, помочь ей, но в глубине души сидело чувство… Страх?
Она видела меня, изредка смотрела в мою сторону, и будто бы оттягивала момент, когда ей придётся убирать и мой стол. Я колебался, сидя на месте, и голова моя вновь наполнялась давящей болью.
До меня ей оставалось два стола, вскоре лишь один, и когда она наконец подошла к моему, я вскочил.
— Помогу.
— Не надо, — прошептала она, не поднимая глаз. — Это моя работа.
— Почему работаешь только ты?
— Это моё… поручение. От Матушки.
Я быстро собрал тарелки со своего стола, потом с соседнего. Она не останавливала меня.
Когда мы закончили, вышли в коридор.
— Спасибо, — сказала она, низко кивнув.
Развернулась и пошла прочь. Идти нам было в разные стороны. И я только смотрел ей вслед. Походка у неё была какая-то тяжёлая. И чувство странной, пугающей тревоги сковало меня. Всей своей сутью знал — мне нужно повернуться и идти своей дорогой. Но я так этого не хотел, но в тоже время так этого жаждал, что тело моё само тянуло назад.
Губы задрожали, и головокружение качало меня из стороны в сторону.
— Постой! — крикнул я.
Она замерла.
— Скажи мне своё имя. Я чувствую, что должен знать.