— Но Матушка, он так дрожит…
Мужчина ступил вперёд, наклонился ко мне. Широкое лицо было так близко, что я ощутил сухое и горячее дыхание.
— Сибилла, — начал он, не повышая голоса, — не о чем беспокоиться. Вероятно, он сейчас слышит Его глас…
Она обомлела. Посмотрела на меня, потом на него, потом снова на меня. В её глазах — страх и непонимание. Но она молчала.
— Собирай вещи, мальчик. Мы уходим.
— У меня здесь… никаких вещей. — Я поднял голову. — Ничего ценного.
Не помнил, как оказался снаружи. Помнил только холодный воздух, брусчатку под ногами и тени стражников, сомкнувшихся вокруг. Их лица скрывали шлемы, руки лежали на рукоятях мечей.
Мои грубые кожаные туфли, потёртые и натирающие пятки, скользили по камням. Мятая льняная туника, всё ещё влажная от холодного пота, липла к телу.
Преподобный шёл впереди. Красный балахон развевался, как кровавый флаг, а широкие плечи двигались с размеренной уверенностью.
Я бросил взгляд назад.
Приют — серая громада, притаившаяся среди домов. В окнах мелькали силуэты. Самые разные. И среди них, быть может, была и Эйрин, но я не мог разобрать ни одного.
Глава 16
Огромные врата. Они будто возвышались над всем миром —холодные, с петлями, что могли бы сдерживать осаду целой армии. Створки были покрыты резьбой: сцены ритуалов, где люди падали ниц перед кругом света, источающим лучи, похожие на когти.
Когда они медленно отворились, передо мной раскинулся мир, подобного которому я прежде не видел.
Верхний город.
Улицы были широкими, вымощенными гладким камнем — ни трещины, ни выбоины, будто по ним никогда не ступала нога бедняка. По обе стороны возвышались особняки из белого, красного, тёмного камня, их окна с витражами отбрасывали на мостовую цветные блики. Фонари вдоль дороги напоминали копья, их стеклянные колпаки тускло блестели в утреннем свете; фонарщики в плащах уже гасили огни.
Вокруг было тихо и пустынно. Только изредка мелькали кареты, их колёса глухо стучали по камням. Чем дальше мы шли, тем более воздух пах цветами и зеленью. Запах исходил от поместий, особняков, которые окутывали прелестные сады.
Смотрел на это и чувствовал себя чужаком. Это был не мой мир. Я больше ему не принадлежал. Как бы обыденно не относился к такому в прошлой жизни.
Преподобный вёл нас к главному дворцу, что возвышался на вершине холма, как корона. Его стены из чёрного и белого камня переливались, будто живые, а узкие окна величественно следили за Верхним городом.
Мы вошли в тронный зал. Огромный, с потолком, уходящим в темноту. Пол был выложен мозаикой, вдоль стен тянулись колонны, увитые бронзовыми змеями. Знатные особы в шёлковых плащах и бархатных туниках стояли в очереди, их лица были полны нетерпения. Они шептались, бросая взгляды на Преподобного, чей красный балахон алел среди их роскошных одежд.
Он шёл вперёд, не замечая их. Или делая вид. У подножия трона он остановился. Тот был высечен из чёрного камня, чьи острые углы торчали в стороны. Подлокотники напоминали когтистые лапы.
На нём восседал правитель — его фигура была одновременно величественной и изломанной, как статуя, треснувшая под тяжестью времени.
Волосы, длинные и чёрные с прядями серебра, падали на плечи. Глаза, глубокие и мутные, горели слабым, почти невидимым блеском. Плащ из тёмно-алого бархата делал плечи шире, скрывая худобу. Полотно, что мы видели с Шоном во время праздника не отражало сути.
Некоторые в Нижнем говорили, что правитель — приспешник тьмы, чужих богов. Что он бесхребетен. И смотря на его далёкую фигуру, я все больше верил в слухи. Передо мной был человек, чья жизнь держалась на последнем проявлении воли.
Уставший взгляд лежал на знати — на тех, кто стоял в очереди, сжимая в руках свитки и мешочки с прошением.
— Довольно! — голос его прогремел под сводами зала. —Выметайтесь отсюда!
Толпа зашумела. Кто-то поближе крикнул:
— Милорд, позвольте! Это дело нельзя откладывать! Хво…
— Выметайтесь, сказал! — рявкнул он, и в голосе его было столько силы, что я опешил, — Кто не хочет лишиться головы!
Толпа затихла. Их шёлковые плащи зашуршали, как листья, когда они попятились к выходу. Никто более не осмелился возразить. И тут я понял, насколько ложны слухи о нём. Подобный голос не может принадлежать бесхребетной тряпке.