Стражники остановились перед мальчиком, что на удивление для них не убегал. Он стоял, будто статуя, не сводя глаз с виселицы.
— Чего трёшься здесь? — твёрдо бросил стражник.
Мальчик не ответил. Воин нахмурился и схватил его за плечо.
— Не учила отвечать мамка, когда спрашивают?
Голова ребёнка медленно поднялась. Глаза — широко раскрытые, пустые, как бездонные колодцы — впились в воина.
— Кто они? — прошептал он.
— Скажи лучше ты, чей будешь, — пробурчал стражник, — Навестим родных. Пусть тебя получше учат.
— Кто… — голос его надорвался, когда он схватил стражника за рукав, — они?
Тот отдёрнул руку. На лице его мелькнуло замешательство.
— Предатели… — плюнул он в грязь, в которой утопали его сапоги.
Голова мальчика повисла, словно силы покинули его. Второй воин шагнул ближе.
— Ты не здешний, мальчишка?
Мальчик молчал. Его губы шевельнулись, но шёпот сорвался лишь спустя мгновение:
— За что их повесили?
Пальцы мужчин скользнули к рукоятям мечей. Вопрос ударил их под дых.
— Все тут в курсе… — произнёс тот, что был ближе, — И ты так бледен, будто солнце никогда не касалось тебя… Назови своё имя.
Мальчик рухнул на колени. Лоб утонул в холодной грязи, слёзы хлынули из глаз.
— Как я мог… Прости… Варон… Варон… — шептал он, и его голос тонул в рыданиях.
Ближайший стражник, услышав имя, застыл. В голове его всё перемешалось. Меч вылетел из ножен с лязгом, устремившись к тонкой шее того тельца, что скрючилось в грязи. Клинок ударился о невидимую силу, соскользнул и концом утонул в вязкой земле. Второй меч, летевший сбоку, отскочил в деревянную балку виселицы, застряв в ней.
Стражники отпрянули. Страх, как зараза, пропитал их души. И крики смешались с гулом толпы, что начала собираться за их спинами. Зеваки — мужчины, женщины, дети. Даже те, кто кидали камни.
— Он встаёт! — крикнул кто-то из толпы.
Мальчик медленно поднялся. Его глаза высохли, оставив лишь грязные полосы на лице. Лоб покрывал чёрный след, и волосы слиплись от грязи.
Рой стрел взвился в воздух. Лучники из задних рядов выпустили разом — горящие и простые, десяток, может больше. Они отскакивали от него, падая в грязь, пролетали мимо, вонзаясь в деревянные балки виселицы. Пламя лизало верёвки, и запах горелого дерева разошёлся по деревенской площади.
И тогда мальчик поднял руки.
Воздух задрожал, ветер сменился ураганным.
И такой человеческий вой наполнил площадь, что стены домов затрещали. Звуки разрывающейся плоти пробирали душу, запах крови смешанный с грязью и дымом горящей виселицы витал в воздухе, и людская масса беспокойным вихрем помчалась в разные стороны.
Тела стражников и зевак лопались, как перезрелые плоды, кровавые лепестки из мяса и костей вырывались из их тел, и никто не избежал этой участи — ни мужчины, ни женщины, ни дети. То сердце, что изрыгало боль и ужас, не знало жалости и раздумий.
Когда крики утихли, площадь была усыпана трупами. Они тонули в грязной кровавой массе, и лишь грубое железо мечей поблёскивало в свете пожара.
Тишина.
Мальчик подошёл к виселице. Сила, как невидимая рука, сорвала тела женщины и девочки с верёвок, осторожно опустив их на землю. Их иссохшие, приоткрытые глаза, полные агонии, сжали его сердце. Он заныл, как раненый зверь, и, подхватив тела своей силой, понёс их к краю деревни.
«— …истинный покой обретают лишь погребённые. То завет Вселенского Бога…» — слова Нервия треснули в голове.
Там, где начинался лес, он вырвал яму в земле, словно невидимой клешнёй, и опустил тела в неё. Девочка прижалась к матери в вечном объятии. Их лица скрыла тьма земли.
Мальчик засыпал могилу. Руки его дрожали. У края он поставил большой камень. Пальцы скользнули под побагровевшую рубаху, и он вытянул амулет. В высеченные канавки забилась грязь и кровь.
Он сидел у могилы, глядя на свежую землю, пока солнце не стало вступать в свои права. Глаза слипались, разум был пуст. Ему казалось будто мир вокруг не смолкает ни на миг. Амулет висел у него на груди; деревья, камни, ветер и всё сущее шептало ему что-то, но он ничего не мог разобрать. Ни единого их слова.