Он замолчал, будто не хотел продолжать.
— Судя по всему, власть правителя в Монсарде… ограниченна, — осторожно сказал я.
Кравен замер. Рука его остановилась на книге. Он повернулся ко мне.
— Что ты имеешь в виду?
Я вдохнул, подбирая слова.
— В тавернах Нижнего Монсард часто называют жемчужиной старой империи. Говорят, что она ещё жива, — я помолчал, — Но по правде… город в упадке. Вы следуете слову Орна. Но Лорд вы. И соседи пользуются нами, не уважают…
Лицо Кравена потемнело. Мои слова явно были ему неприятны — это было видно по тому, как напряглись его плечи.
— Ты говоришь, будто хоть что-то в этом смыслишь, — сказал он размеренно. — Ты ошибаешься, Идрис. Монсард — сердце мира. И сейчас, и прежде. Нет и никогда не было города более величественного. И Орн уже не одно столетие покровительствует нам.
— Не спорю, милорд… — пробубнил я, не решившись противостоять ему.
— Вижу, что за книгу ты читаешь, — продолжил он, и в голосе его появилась твёрдость, — Но я не Тарн Туманник. И не хочу им быть. Я правлю во славу города. Для моего сына, — он бросил взгляд на спящего Мирка, — Не для славы. Если ты видишь упадок, приглядись. Этот город выстоял века. И выстоит ещё, пока я жив.
— Но разве «выстоять» — это не мало? — спросил я, чувствуя, как слова сами срываются с губ. — Не хочется ли вам большего?
Кравен замер. Казалось он даже не дышит. Конечно он хочет! Какой правитель не живёт хотя бы мечтами о величии? Это прописано в нашей сути.
— Большего? — сказал он медленно. — Ты говоришь, как все молодые. Как я сам когда-то. Большего всегда хочется. Но «большее» — это не прекрасные сны, Идрис. Это судьбы. Жизни. Кровь.
Он взял с полки книгу, но не раскрыл её, держал в руке, глядя на обложку.
— Когда Монсард взяли в конце Гражданской войны, а отца моего придали суду у того самого трона — я думал о величии. Признаться, думал даже о мести. О том, как верну Монсарду былую славу. Как отстрою город… — он горько и сухо усмехнулся, — Потом я увидел казну. Увидел остатки стражи, которые походили на разбойников. Увидел стены, которые рушились, потому что не было денег на починку. Увидел голодных и измученных, которые умирали от голода. И я больше не хотел мести. Её выбило из моей груди…
Он посмотрел на меня.
— Но всё же я мог бы начать войну. Вот сейчас, к примеру. Верхний город сияет. Срединный отстроен. Нижний ещё нет. Но сила уже есть. Вырос молодняк. Я мог бы призвать всех под знамёна. Мог бы залить кровью соседние земли ради той славы, о которой ты говоришь. А потом? Монсард пал бы под натиском тех, кто завоевал его прежде, ведь силы всё равно не равны. И от города не осталось бы даже руин.
Он вернул книгу на полку.
— Если силы не равны, надо начинать с малого, — тихо сказал я, — Союзник. Война. Новая земля…
— Идрис… — он покачал головой, — Не всё так просто. Ты читаешь о Тарне Туманнике. Он был великим. Но он начинал с пустых рук и с мечом, который сам выковал. У него не было ничего, кроме врождённой силы и веры в себя. А у меня — есть город. Есть люди, которые смотрят на меня. Есть сын, которому я должен оставить что-то, кроме пепла.
Он не понимает меня. Как может выстоять город, если ты замкнулся в нём? Ни одно царство так не выживает. Нужно бороться за привилегии, землю, ресурсы и людей. По-другому никак.
— Вам врут, милорд, — твёрдо сказал я, — Все ваши советники. Нижний город в руинах, люди живут в развалинах, не считая главной дороги…
— Нижний город был таким всегда, — перебил он, и голос его стал жёстче, — Ещё при Тарне. И при моём отце. И при деде. И будет при Мирке. Я не могу сделать так, чтобы все стали счастливыми. Чтобы я не говорил, и как бы не мечтал об этом. Но я могу сделать так, чтобы они не умерли с голоду. Чтобы их детей не забрали в рабство. Чтобы у них была крыша над головой и надежда, что завтра будет не хуже, чем сегодня.
Он подошёл к камину, протянул руки к огню. Тени плясали по его лицу.
— Ты говоришь о величии, Идрис. Но величие — это не только завоевания. Это умение сохранить то, что имеешь. Это способность смотреть в глаза своим подданным и знать, что ты сделал для них всё, что мог.
Он повернулся ко мне.