— Ты видел бедняков. Ты знаешь, как они живут. Скажи мне — если бы я начал войну, кому бы пришлось платить за неё первыми?
Я молчал. Ответ был очевиден.
— Им, — сказал он тихо. — Тем, у кого нет ничего. Их забрали бы в войско, их поля бы поросли бурьяном, их семьи остались бы без кормильцев. А знатные лорды отсиделись бы в своих замках, и если бы мы проиграли — они бы просто присягнули новому правителю. А народ… лучшие погибли, остальным же некуда было бы бежать.
Он помолчал, глядя на спящего Мирка.
— Я не хочу величия, Идрис. Я хочу, чтобы мой сын вырос. Чтобы он умел читать и писать. Чтобы он знал, что его отец не был завоевателем, но был правителем. Что он не сжёг города соседей, но сохранил свой.
— Но если Монсард слаб, его всё равно завоюют, — решился я, — Будете вы нападать или нет. Другим нет до этого дела.
— Возможно, — кивнул Кравен. — Но пусть меня считают кем угодно. Я проживу остаток дней спокойно. Передам престол сыну, которого научу править также.
Он взял с полки книгу, ту, что искал, и направился к своему креслу.
— Ты ещё молод, Идрис. Тебе кажется, что величие — это кровь и земли. Но величие — это ещё и умение вовремя остановиться. Мой отец — Вельмунд — не умел этого. К чему это его привело?
Он сел, раскрыл книгу. И больше ничего не говорил.
Он не был бесхребетным. Лишь выбрал другой путь. Подчинялся своему божку. Не имел полноты власти. Но этот путь — не мой.
Лорд был прав, когда говорил о войне, о бедняках, о цене величия. Я знал эту цену. Платил её без задней мысли. Своей кровью, кровью своих солдат, кровью тех, кто пал на моём пути. И если бы я мог начать всё заново, я бы сделал то же самое.
Не потому, что не понимал цены. А потому, что другой дороги для меня не было. Я родился в мире, где либо ты берёшь, либо сдыхаешь. Где милосердие — роскошь, которую не может позволить себе тот, кто сидит на троне.
Кравен вырос в мире, где ему всё досталось. И даже проигрыш в войне не прервал их династии. Он не знает, что такое подниматься с колен, когда все вокруг пытаются втоптать тебя в грязь. Он не знает, что такое смотреть в глаза врагу, который сильнее, и всё равно идти вперёд, потому что отступать некуда.
Мой путь был путём меча. Я не строил стены — я завоёвывал. Я не ждал, пока враг придёт — шёл к нему сам. Я не топил себя в книгах — потому что знал: книги не спасут, когда придут те, кто не умеет читать, но умеет убивать.
Кравен был прав. Но его правда не была моей. Его мир — это библиотеки, споры знати, тихие вечера у потрескивающего огня. Мой — и его предка — это дым сражений, звон мечей, крики раненых, недели без сна, когда каждое утро просыпаешься не зная, падёт ли та крепость сегодня или никогда.
Я смотрел на спящего Мирка. Может, Кравен и был прав, что учил сына довольствоваться настоящим. Может, книги и камин спасут его там, где меч не поможет. Может, его правление будет иным, чем моё.
А может, мир не прощает тех, кто не берёт сам. Потому что выживание — это не только сохранить. Это ещё и взять, приумножить. И когда-нибудь Кравену придётся заплатить за свой выбор. Или его сыну.
Резкий стук в дверь библиотеки прервал мои мысли. Кравен устало вздохнул. Дверь скрипнула, и в проёме появился слуга — худой, бледный, с опущенными глазами.
— Милорд, — сказал он, склонив голову, — Простите за беспокойство. Преподобный пришёл в чувства. Он просит вашего визита.
Кравен повернулся ко мне, плащ его колыхнулся.
— Идрис, останься здесь, — сказал он, — Составь компанию Мирку. Я скоро вернусь.
Шаги его эхом отдавались в коридоре. Я опустился в кресло. Меха обняли меня, но тепло не проникало в грудь. Смотрел на Мирка — лицо его во сне было невинным, и даже тьма стала бледнее.
Я думал о Преподобном, об Орне. О том, что отверг его. Скоро все узнают. Меня кинут в подземелье или казнят на площади…
Взгляд мой скользнул к двери. За ней, я знал, стояли стражники, их чёрные латы с серебряными когтями охраняли Мирка, а заодно и меня — как узника.
Сидел долго. Камин шуршал, пламя его танцевало. Мирк посапывал, дыхание его было лёгким, как ветер. Я слушал своё собственное дыхание — и оно, несмотря на моё равнодушие, становилось всё тяжелее, обрывистым, беспокойным. Стиснул подлокотники, пытаясь унять дрожь, но сердце колотилось, как барабан.