Старик нарушил тишину, пробормотав нечто невнятное. Замер, точно ожидая ответа. Наконец, его глаза остановились на мне. Что он хочет? С каждым мигом седые брови хмурились всё сильнее.
Поднеся руку ко рту, я повторил жест, намекающий на моё безмолвие. Но его глаза впились в меня с диким оскалом. Он будто бы не понял, и я начал рыться в памяти, призывая слова, которым учила меня девочка.
— Я-я… не говорю… не знаю… — выдавил я, запинаясь, и указал на язык.
Старик откинулся на спинку стула, и в его бормотании вновь прозвучало «сын». Что за безумие? Почему он зовёт меня своим отпрыском? Его разум, должно быть, помутился, поддался старческому слабоумию…
Кухарка грузным шагом вступила в комнату, её сутулая фигура склонилась в поклоне. Шёпотом она обратилась к старику, и тот, ответив короткой, резкой фразой, бросил на меня оценивающий взгляд. Дёрнув головой в её сторону, он велел мне следовать.
Я тяжко поднялся и пошёл, волоча ноги. Кухарка, окинув меня суровым взглядом, указала на дверь. Переступив порог, замер: в нос ударил затхлый дух сырости, смешанный с терпким ароматом трав. Дверь за мной захлопнулась со скрипом.
Комната тонула в полумраке. Лишь тонкие лучи лунного света, пробивавшиеся сквозь узкие окна под самым потолком, резали тьму, точно серебряные нити. Два факела, тлеющие на стенах, испускали слабое, дрожащее сияние. В углу, у грубого деревянного стола, стоял скромный, глубокий таз, рядом — кувшин. Они были полны воды. Лунный свет играл на их гладких поверхностях, превращая в зеркала.
Подошёл ближе, пальцы мои, дрожащие от скопившегося напряжения, коснулись воды. Она была чуть тёплой, подогретой к моему приходу. Зачерпнул её ладонями, омыл руки, затем лицо, и корка грязи, что была точно маска, начала сползать.
Упёршись руками о кувшин, я поник над его горлышком, глядя в мутную глубину. В тёмной воде мелькнули мои очертания. Тень из моего сна вспыхнула у меня перед глазами, и так же быстро угасла. Я должен был очиститься, смыть эту скверну.
Раны запылали, а холод пробрал до костей. Грязь, въевшаяся в кожу, стекала, смешиваясь с водой, и таз мутнел. Я обтирал руки и грудь, и каждая царапина напоминала о том, что мне пришлось пройти.
Закончив, вытерся полотенцем. Таз остался стоять, полный мутной воды, точно чаша, отражающая облик моей души. Я натянул оставленную на столе одежду — простую рубаху и штаны из жёсткой ткани, что покалывала кожу, — и вернулся на своё место за столом. Старик краем глаза скользнул по мне, слабо кивнул, будто одобряя мой опрятный вид.
Кухарка, шаркая, подала ужин — мутный суп, что дымился в глиняной миске. Старик небрежно махнул ей рукой, и она растворилась за дверью, оставив нас в мерцающем свете камина.
Его власть над ней, его аура, что сковывала, точно путы, и этот особняк, полный роскоши, — всё кричало, что он значительная фигура. Скорее всего не из потомственной знати, а той, что завоевала положение силой, своим даром.
В моём старом мире, на Терре, потомственная знать никогда не была носителем даров. Ни разу в хрониках не упоминался Иной из аристократии. Потому нас, отмеченных силой, звали Прокажёнными — теми, в чьих венах струилась зараза, удел простолюдинов, проклятье низших.
Я потянулся к ложке. Вдруг почувствовал тяжесть — взгляд старика, неодобрительный и холодный, коснулся меня. Он сложил ладони, точно в ритуале, и зашептал голосом, низким и ритмичным. Молитва? Кому он возносит её?
Вглядываясь в его движения, сложил руки так же. Губы мои дрогнули, имитируя шёпот, словно я взывал к небесам, хотя ни слова, ни веры в моём сердце не было.
Он закончил. Не говоря ни слова, взял ложку и принялся за суп, медленно, с достоинством, будто вкушая священный дар. Я последовал его примеру. Вкус был пресным, лишённым даже намёка на соль.
Ночная трапеза завершилась, и, как я понял, её устроили только лишь ради меня. Старик, властно взмахнув рукой, приказал следовать за ним. Поднявшись на второй этаж, он остановился у одной из дверей и указал на неё, застыв в ожидании. Я потянул за ручку. Дверь отворилась, открывая взору кромешную тьму.