— Неумело. Очень неумело…
Я рискнул взглянуть. Плоть на голенях сияла болезненным алым цветом, а сквозь неё проступали тёмные, почти чёрные пятна, впитавшиеся в мясо, как грязь. Следы Хаоса.
В этот момент дверь отворилась. На пороге стояла Сибилла с глиняным сосудом в руках. Её взгляд упал на мои обнажённые, обезображенные ноги. А у меня не было сил встретиться с ней глазами.
Теперь она сирота.
Уткнулся в свои колени — в этот уродливый памятник того, что случилось.
— Поставь и уйди, Сибилла. Передай всем, чтоб не мешали.
Дверь закрылась. Ключ снова повернулся.
Меган принялась за работу. Обмакнув чистую тряпицу в воду, она промывала раны. Каждое прикосновение было иглой раскалённого огня. Я впивался пальцами в подлокотники, стискивая зубы, чтобы не закричать.
— Терпи, милый, терпи, — её голос журчал над самым ухом, — Всё пройдёт. Всё заживёт.
Растолкав в ступке сушёные травы, она смешала их с густой, дурно пахнущей мазью и стала наносить на обнажённую плоть. Состав жёг, но через мгновение жар сменился онемением.
Когда она закончила, мои ноги и рука были туго забинтованы. Боль отступила, сменившись глухой, ноющей тяжестью.
— Вот и хорошо, — удовлетворённо кивнула она, — Теперь ты снова дома. И на этот раз, мой мальчик, я позабочусь о том, чтобы тебя никуда не забрали.
Молчал, уставившись в стену за её спиной. Каждое её слово сжимало мне горло.
— Расскажи мне, дитя. Что с тобой случилось? Что за раны? — пальцы потянулись к моему лицу.
— Не трогай…
Ладонь её легла на мою щёку. Я дёрнулся назад, как от удара, потерял равновесие и с глухим стуком рухнул на пол. Боль вновь пронзила тело.
Меган наклонилась надо мной, её тень поглотила меня. Она что-то говорила, но я уже не слышал. Во мне что-то сорвалось. Открыл рот, и из груди вырвался крик. Не слово, не имя — чистый, первобытный, душераздирающий вопль. Он был так громок, что я ощутил, как в горле что-то треснуло, но остановиться уже не мог.
— Замолчи! — прошипела она, зажимая мне рот ладонью, —Немедленно замолчи!
В её виде не было большого усилия, но даже его хватало. Я уже готов был задохнуться! Мои зубы вцепились в её кожу, но она была твёрдой, как дубовая кора.
Она Иная! Кравен об этом и говорил! И дар её — умственные чары, манипуляция сознанием!
Тело моё обмякло. Крик застрял в горле. Я просто лежал и смотрел на это существо, притворяющееся человеком.
В этот миг дверь задрожала от отчаянного стука. Матушка Меган, с искажённым от гнева лицом, рванулась к двери и распахнула её. На пороге, с широко раскрытыми от ужаса глазами, стояла Сибилла.
— Я же сказала не мешать! — взревела Матушка и с размаху влепила пощёчину.
Удар прозвучал оглушительно. Сибилла свалилась с ног, как подкошенная. На её щеке расцвёл алый след, из уголка губы потекла кровь.
Наступила тишина. Меган замерла, глядя на то, что натворила. Её гнев сменился чем-то иным — холодным, стремительным. Она медленно наклонилась над Сибиллой, и голос её вновь стал мягким, ядовито-сладким.
— Дитя моё… Видишь, к чему приводит непослушание? Бедная моя, напросилась…
Сибилла не отвечала. Она лежала на полу, рука бессильно упёрлась в дерево, голова низко склонилась. Но потом она чуть приподняла голову. Из-за свисающих прядей на меня упал её взгляд. Глаза — без слёз, без слов — замерли в опустошительном, бездонном страдании.
Я смотрел в них. Не выдержал. С силой откинулся назад, ударившись о пол. Перебинтованная рука легла на глаза, но её взгляд всё ещё стоял в них.
И тогда из моей груди вырвался звук, ещё более страшный, чем крик. Это был смех. Не весёлый, не истеричный — безумный, раскатистый, полный чёрного отчаяния и осознания жестокого абсурда происходящего. Он разносился по комнате, отскакивая от стен, и не было в нём ничего человеческого, ничего живого.
Глава 20
Неделя проползла, как тяжёлый, больной червь. Время в приюте потеряло привычную структуру, превратившись в вязкую, безразличную массу. Я стал его идеальным обитателем — пустым сосудом.
Та жажда действия, что вела меня через всю дорогу, иссякла. И я стал призраком, скользящим по коридорам. Взгляд Сибиллы, полный немого вопроса и жалости, я научился не встречать. Эйрин избегал пуще чумы. А Меган просто игнорировал. Её сладкие, ядовитые слова разбивались о каменную стену моего молчания.