Мы сделали два шага.
Башмак мой ударился о что-то большое. Пузатое, вздувшееся тело. Одежда сгнила, но из-под грязи и тлена проступал… жёлтый кожаный ремень. Сердце сжалось в комок льда. Так вот куда он делся…
Я впился пальцами в рукав Шона, заставив его обернуться. В свете фитиля его глаза задали безмолвный вопрос.
Выдохнул, и голос мой прозвучал твёрдо:
— Нам нужно вернуться. Я кое-кого забыл.
Мы вылезли обратно в кладовую, и запах смерти сменился знакомой, удушающей атмосферой приюта. Молча указал Шону направление, и мы, как призраки, понеслись по тёмным коридорам.
Моё сердце колотилось уже не от страха, а от странной, лихорадочной решимости. Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, замер. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь размеренным, сонным дыханием.
Искал не долго. Она лежала у самого входа. Эйрин. Её лицо, озарённое бледным светом полуночного неба из высокого окна, было безмятежным.
Коснулся её руки — тёплой и маленькой — и слегка потряс.
— Эйрин, — прошептал я.
Она зашевелилась. Веки дрогнули и открылись. Увидев меня, склонившегося над ней в ночной тиши, она точно вросла в свою постель.
— Не бойся, — сказал спокойно, — Это я. Идрис. Мы уходим. Сейчас.
Шон стоял рядом, но взгляд её ни разу не скользнул в его сторону. Она молча смотрела на меня. Взял её за руку. Она дёрнулась, но я не отпустил.
— Эйрин, вспомни меня. Своего брата. Помнишь ту ночь, когда ты спала на моём плече в холодном и грязном переулке? Помнишь, как мы шли, как наткнулись на тех детей, двух братьев? Помнишь, что произошло?
Она смотрела на меня, и в её глазах, на мгновение, мелькнуло нечто. Не страх, не ужас — а живое, горячее, похожее на искру. Но оно погасло так же быстро, как и вспыхнуло.
— Я… не помню, — выдохнула она дрожащим голосом, — Не знаю тебя…
— Помнишь пса? — продолжил я, не отпуская её руки, — Огромного, чёрного пса. Как он рвал меня, пока я защищал нас, боролся за наши жизни. Как же ты не помнишь?
Её пальцы сжались в маленький кулак. Почувствовал его под своей ладонью. Она боролась. Я видел это. Что-то внутри неё рвалось наружу, но было сковано чем-то тяжёлым, чужим, вросшим в её сознание, как корни сорняка.
— Ты помнишь наших родителей? — выговорил я наконец после долго раздумья.
Она всхлипнула. Слёзы легли на её щеках, но глаза были закрыты.
— Моё имя — Идрис, — я наклонился ближе, почти касаясь лбом её лба, — Твой брат. И я здесь. Пришёл. Чтобы забрать тебя.
Веки дрогнули. Открылись. Незримая стена была между нами. Тяжёлая, выстроенная чужими руками, чужим даром. И трещина в ней. Тонкая, едва заметная, становилась шире.
— Идрис… — прошептала она впервые с момента нашей встречи.
— Да, — сказал я, — Ты права. Вот я. Прямо перед тобой.
— Идрис, — повторила она громче.
Рука, до этого крепко вжимавшаяся в одеяло, вдруг сжала мою. Слабо, но сжала.
— Ты… — голос её сорвался, — Я ждала… так долго ждала… Искала…
Она зажмурилась. Всё её тело затряслось. А я вдруг почувствовал странную, тугую горечь. Так неожиданна та вспыхнула в моём сердце, что глаза защипало. Она надеялась, что её брат придёт за ней. А пришёл лишь я.
— Теперь мы вместе, — обнял я её, скрыв своё лицо, — Твой брат вернулся за тобой.
И стена рухнула.
Маленькое тельце обмякло в моих руках. Я подхватил её, прижал к груди, чувствуя, как она дрожит, как бьётся сердце, как слёзы мочат мою рубаху.
— Идрис, — шептала она. Только это слово. Снова и снова. Тихим, обессиленным, но живым голосом, — Идрис… Идрис…
Она не говорила больше ничего. Просто повторяла моё имя, как единственное, что осталось у неё в этом мире. Я держал её, чувствуя, как тельце тяжелеет, как сознание уплывает в спасительную, изнурённую дремоту.
Поднял взгляд на Шона. Он стоял у двери, и на его обычно невозмутимом лице играла слабая, но безошибочно узнаваемая улыбка. Он был рад.
Мы спустились в люк, и вонь ударила в нос с новой силой. Эйрин была в беспамятстве. Я нёс её на руках. Ноги и рука болели, но иначе было нельзя. Следовал за Шоном, чья фигура в дрожащем свете фитиля казалась единственным якорем в этом подземном аду.