Под ногами хрустели кости и раздавался мерзкий, влажный хлюп — под подошвами лопались полуразложившиеся тушки. Чем дальше мы углублялись, тем чаще я замечал движение на краю зрения. Сначала редкие проблески, потом чаще. В тёмных нишах, среди груд костей, замерцали бусинки, отражающие наш жалкий огонёк. Десятки пар крошечных, блестящих глаз.
Шон почувствовал это первым. Его спина, всегда прямая и собранная, напряглась. Он начал чаще оглядываться через плечо, взгляд метался по туннелю. Шаги, прежде уверенные, стали осторожнее. Тишину разрывали тихие, отрывистые писки, доносившиеся со всех сторон.
Внезапно Шон резко обернулся и схватил меня за плечо. Я инстинктивно прижал Эйрин крепче, чувствуя, как она вся похолодела.
— В чём дело?
Он обвёл рукой вокруг, указывая на стены, на те самые тёмные углы, откуда на нас смотрели сотни голодных глаз. Его взгляд был красноречивее любых слов.
Опасность. Они окружают нас.
Кивнул, стараясь выглядеть спокойнее, чем был на самом деле. Мы были лакомым куском, забредшим в их пир горой.
Двинулись дальше, но теперь это было не продвижение, а отступление под прицелом. Шон прикрывал тыл, его фитиль выхватывал из тьмы оскаленные морды с длинными, жёлтыми зубами. Они не нападали. Пока. Они шли за нами, словно тень, наращивая численность, их писк сливался в оглушительный, пронзительный хор.
Мерзкая, тёплая тяжесть вдруг обрушилась на меня сверху. Крыса, вцепившись в плечо, вонзила зубы глубоко в плоть. Я закричал — не от страха, а от шока и дикой боли.
В тот же миг вторая тварь, как чёрная капля яда, свалилась на голову Эйрин. Она чуть было не вцепилась ей в лицо. Но я схватил крысу за горячее, шевелящееся тельце и, чувствуя, как зубы царапают ладонь, с силой швырнул оземь, вдавил в пол грубым башмаком. Раздался отвратительный, влажный хруст.
Крыса на моём плече сорвалась вниз, оставив в плоти рваную, пылающую огнём рану. Прежде чем она смогла атаковать снова, нога Шона со всей силой отправила её в темноту, где её писк слился с общим хаосом.
Но это было только началом. Запах крови — моей — словно поджёг фитиль. С той стороны, где Шон отчаянно отмахивался фитилём, несколько обезумевших тварей, не боясь огня, ринулись вперёд, пытаясь вцепиться в его сапоги.
И тогда Шон совершил нечто невероятное. Он одним движением окунул пальцы в мешочек на груди, которому я раньше не придавал значения. Не глядя, он швырнул в сторону крыс облако сероватой пыли.
Эффект был мгновенным и жутким. Крысы не просто отпрянули. Они взвыли — пронзительно, почти по-человечески, с ноткой невыносимой боли. Они катались по земле, яростно тряся головами, стараясь стереть с морд и шерсти жгучий порошок. На несколько драгоценных мгновений их натиск ослаб.
— Бежим! — прохрипел я, и мы бросились вперёд.
Мчался за Шоном. Мы бежали долго. И вдруг в стене впереди показалась непримечательная железная дверь, из-под неё лился мягкий, масляный свет фонаря. Оазис в аду.
Шон подбежал к ней и начал застучал по ржавому металлу. Мгновение тянулось вечностью. Потом щёлкнул засов, и металлическая шторка на уровне глаз отодвинулась. Пара холодных, оценивающих глаз скользнула по нам, троим измученным детям, а затем — по бушующему за нашими спинами морю крыс.
Раздался резкий, громкий щелчок тяжёлого замка. Дверь с протяжным скрипом отворилась, впуская нас внутрь, и свет факелов на мгновение ослепил тварей, заставив их отхлынуть.
Мы ввалились внутрь, и массивная дверь с оглушительным, финальным лязгом захлопнулась, наглухо отсекая писк, вонь и кошмар туннеля. Снаружи безумный, яростный стук сотен тел бьющихся о железо.
Первым пришёл в себя Шон. Он вытер лицо рукавом и обернулся к нашему спасителю. Тот стоял, прислонившись к двери, и внимательно разглядывал нас. И тут я его узнал. Тот самый Курьер.
— Ну, Шон, — хлопнул он в ладоши, — Молодец. Прорвались. А теперь, дружок, верни-ка, что одолжил, — курьер протянул ладонь, — Без этого я сам не свой.
Всё это было спланировано. Мой взгляд, полный немого вопроса и нарастающего недоверия, встретился с глазами Курьера. Тот, поймав его, усмехнулся шире.
— Не смотри так, малец, словно я тебе мать родную продал, — спрятал он мешочек в складках своей поношенной одежды, — Здесь нам задерживаться не стоит. Место не для разговоров. Поболтаем в более… уютной обстановке.