Довольно хмыкнув, он развернулся и двинулся вглубь помещения, к другой, неприметной двери. Шон, не глядя на меня, последовал за ним. Моя подозрительность не должна его коснуться. Если он воспользовался помощью этого человека, значит другого варианта не было.
Я лишь сильнее прижал к себе Эйрин и сделал шаг вперёд, в неизвестность.
Мы сидели в «Серебряном Гроше». В той самой таверне, что когда-то, казалось, в другую жизнь, встретила меня и Шона запахом свежего хлеба и тёплым светом. Теперь она была похожа на дорогой, но умирающий цветок в вазе с протухшей водой.
Эйрин спала у окна, дыхание было ровным и безмятежным, а щека покоилась на сложенных руках. Она отгородилась от кошмара сном, и в её лице была хрупкая неприкосновенность, которую я молча клялся охранять.
Мой взгляд скользнул к барной стойке — и наткнулся на пустоту. Торина там не было. Его отсутствие было таким же кричащим, как и всё остальное. Вместо него за стойкой суетился растерянный на вид мальчишка не старше меня, беспомощно протиравший уже и без того сияющую кружку.
Перевёл взгляд на Шона. Он сидел напротив, и его обычно невозмутимое лицо было омрачено странной, тихой грустью. Взгляд медленно скользил по залу, словно вспоминал тот самый первый день в этой таверне.
Теперь от того уюта остались лишь призраки. Дерево столов, прежде безупречное, было покрыто царапинами и липкими пятнами. На одной из полок валялся осколок разбитого глиняного кувшина. Воздух, некогда пахнувший выпечкой, теперь был пропитан уксусом и дымом тлеющих в углах травяных палочек — тщетной попыткой отогнать хворь.
Чума диктовала здесь новые, нелепые и пугающие правила. Столы были расставлены так далеко друг от друга, насколько это позволяло пространство, превращая зал в подобие пустыни с одинокими островками. На каждом столе — маленькая жаровня с тлеющими углями, куда посетители бросали щепотки чего-то высушенного, веря, что дым отпугнёт «дух болезни». Дверь была завешана грубой тканью, пропитанной уксусом, и каждый входящий и выходящий поневоле проходил через это едкое очищение.
Люди, сидевшие здесь, не болтали вполголоса, как раньше. Они молчали, прятали лица в кружках с горьким, перестоявшим элем, а их глаза, полные страха, скользили по соседям, выискивая признаки недуга. «Серебряный Грош» больше не был пристанищем для тех, у кого всё схвачено. Он стал перевалочным пунктом.
Посмотрел в окно на умирающий город. Агония Монсарда была предсказуемой, почти банальной. Видел, как города более величественные превращаются в пыль под тенью болезней.
К нашему столу бесшумно подошёл Курьер, держа в руках деревянный поднос. На нём лежало то, что теперь считалось едой в этом разлагающемся мире: три миски с мутной похлёбкой, где несколько жалких зёрен и кусочков корнеплодов плавали в бледном бульоне, и несколько ломтей чёрного, липкого от сырости хлеба.
Я, не сводя с Курьера недоверчивого взгляда, взял свою миску. Затем осторожно потряс за плечо Эйрин. Она проснулась, беспомощно хлопая ресницами, не понимая, где находится.
— Ешь, — тихо сказал я, пододвигая к ней миску и отламывая кусок хлеба.
Она покорно взяла хлеб, но лишь надкусила его, словно птичка, и отставила похлёбку после пары крошечных глотков.
Курьер, наблюдая за этой картиной, медленно пережёвывал свой кусок.
— Ничего, — сказал он скромно, — Придёт в себя. Рано или поздно.
Я метнул взгляд на него, затем на Шона.
— Эта щепоть, что отогнала крыс… — начал я, глядя прямо на Курьера, — Та самая «Пыль жизни», что ты носил Халгриму?
Курьер покачал головой, отвлекаясь от своего скудного обеда.
— Нет. Пыль жизни — для людей. Прогоняет хворь, даёт силы бороться с этой заразой. Против крыс нужна была… другая смесь. Жгучая.
Его взгляд скользнул на Шона.
— Я передал её мальчишке. Крысы сейчас буйствуют в потайных ходах Срединного города. Да и не только там. Видел бы ты Район Отверженных…
— Куда ты ведёшь нас? — спросил я глухо, — И зачем мы тебе?
Курьер, не торопясь, допил свою похлёбку и поставил миску на поднос.
— Ты нужен не мне, — ответил он просто, — Моему господину. Я должен привести тебя к нему. Но сперва мы должны выбраться из города.