— Кто он?
Курьер развёл руками, и в его жесте была искренняя недосказанность.
— Клянусь, не знаю. Ни его имени, ни лица, но служу ему верой и правдой долгие годы. Довольно прибыльное занятие.
— Зачем я нужен ему?
— Не знаю, — курьер снова пожал плечами, — Я лишь доставляю посылки и передаю слова. На то я и Курьер.
Какого чёрта происходит? Из одного плена в другой, и так из раза в раз. Да кто они такие? И кем себя считают? Ублюдки…
— Лучше всего у тебя выходит приподнимать плечи и ни хрена не знать, — ядовито выжал я.
Эйрин взглянула на меня заспанными глазами, Шон осуждающе покачал головой. А Курьер вновь пожал плечами с таким безразличным лицом, что во мне что-то закипело. Я сплюнул на грязный пол и посмотрел на него с откровенным презрением.
— Ты гордишься этим? Быть слепым щенком на чужом поводке?
Тот, казалось, не оскорбился. Лишь рассмеялся — коротким, трескучим смехом.
— Собаки лают, караван идёт, малец. Выживаю как могу. В этом мире это куда почётнее, чем быть мёртвым героем.
Трапеза была окончена. Поднялся, чувствуя, как в ногах затекает знакомая, ноющая тяжесть. Эйрин безвольно висела у меня на плече. Шон тут же подскочил, взяв на себя часть её веса.
В его глазах я заметил осуждающие нотки. С чего вдруг? Из-за того, что я сказал Курьеру? Как будто тому есть дело до моих слов…
Он встал последним, потянулся и направился к стойке. Мальчишка за баром смотрел на него растерянно.
— Дела у вас с уходом Торина идут плохо… — выговорил Курьер, доставая из потаённого кармана несколько серебряных монет. Он звонко положил их на стойку. — Был должен ему. Это на поддержание штанов.
Глаза парня расширились. Он схватил монеты, сжал в кулаке и принялся бормотать благодарности. Курьер лишь коротко кивнул и, не дожидаясь конца тирады, развернулся к выходу. Мы с Шоном поплелись за ним.
Поравнявшись с курьером, задал вопрос, который вертелся у меня на языке с той самой минуты, как я не увидел Торина на его привычном месте.
— Куда он ушёл?
Краем глаза заметил, как Шон опустил голову, его и без того невыразительное лицо омрачилось. Курьер не повернулся, его шаг не дрогнул.
— Скоро увидишь сам, — бросил он через плечо.
Мы вышли из «Серебряного Гроша», и картина, которую я разглядывал через грязное стекло, обрушилась на нас во всей своей ужасающей полноте.
Прежняя чистота Срединного города была растоптана. Блестящая брусчатка, помнившая мои с Шоном первые шаги по этому ярусу, теперь была покрыта слоем грязи и тёмных, въевшихся пятен, на которые не хотелось смотреть. Фонари горели тускло и неровно, будто и огонь заразился общей апатией. На тротуарах лежали связки увядших трав, призванные очищать воздух, но теперь источавшие лишь сладковатый, гнилостный запах, смешивающийся с дымом костров.
И повсюду двигались они — мрачные предвестники конца. Высокие фигуры в длинных, промасленных плащах из чёрного вощёного полотна. Их лица скрывали маски с длинными, клювообразными носами, превращая безликие силуэты в порождения кошмарного зверинца. В руках они держали длинные посохи, которыми отстраняли слишком назойливых прохожих. Они выходили из домов, и за их появлением почти всегда следовали приглушённые рыдания или отчаянные молитвы. Они были живым воплощением заразы, её жрецами и могильщиками в одном лице.
Иногда по улице, оглашая её металлическим лязгом, проезжала повозка, запряжённая истощённой клячей. Сидевший на облучке человек в простом капюшоне монотонно выкрикивал одно и то же:
— Выносите мёртвых! Выносите мёртвых!
И двери некоторых домов открывались, и оттуда, стараясь не смотреть друг на друга, люди выносили завёрнутые в простыни ноши, которые с глухим стуком падали в телегу.
Улица, некогда шумная и полная жизни, теперь была поделена на зоны. По обеим сторонам, куда хватало глаз, стояли дома, отмеченные знаками чумы. На одних дверях был нарисован закрашенный чёрным углём круг — это, по словам Курьера, означало, что дом вымер. Двери таких жилищ часто были выбиты, окна разломаны: поживиться чужой бедой всегда находились охотники, готовые рискнуть собой ради добычи.