Курьер с Эйрин на плечах первым юркнул в узкую бойницу. Затем я, за мной Шон. Спуск дался легче. Вскоре мы оказались с другой стороны, прямо в густых зарослях колючего терновника. Острые шипы впивались в одежду, царапали руки и лицо.
Я выбрался, отряхиваясь и чувствуя, как по щеке стекает тонкая струйка крови. Вытер её рукавом.
Мы были по ту сторону стены. В Нижнем. И воздух здесь был другим — не просто гнилостным, а густым, как бульон. Хворь буйствует здесь в открытую.
Из окна одного дома свешивалась почерневшая рука. Из другого доносился нечеловеческий, булькающий кашель, который тут же затихал. Нас миновала телега, запряжённая измождённой клячей; кузов её был доверху заполнен окоченевшими телами, а сидевший на облучке возчик, с тряпкой на лице, безразлично покрикивал на лошадь, направляясь куда-то в сторону Бездонной Хляби.
Но всё это было лишь прелюдией.
Когда мы вышли на Хребет Нижнего города, даже у меня схватило дыхание. Шон прикрыл глаза Эйрин ладонью.
Дорога, некогда кишащая жизнью, криками мелких торговцев и гамом пьяниц, теперь была устлана телами. Не все были мёртвыми. Некоторые ещё шевелились, ползали, стонали, уткнувшись лицами в грязь. Другие сидели, прислонившись к стенам, с остекленевшими взглядами, и копошились в своих одеждах, будто ища на себе источник невыносимого зуда. Повсюду валялись рвотные массы, и вонь стояла такая, что глаза начинали слезиться.
И над всем этим, на всём протяжении дороги, скрипели на ветру висельники. Десятки. На коротких, наскоро сколоченных балках болтались почерневшие, обезображенные трупы в тёмных балахонах. Птицы уже склевали им глаза, и пустые глазницы смотрели на это царство смерти.
Мы стояли, парализованные этой чудовищной картиной. Даже Курьер, обычно невозмутимый, замер, окидывая взглядом дорогу. На его лице впервые я увидел не притворные, а настоящие эмоции — шок и быстро растущее беспокойство.
— Неделя... — проскрежетал он, — Всего неделю назад здесь был просто хаос. А теперь... кладбище под открытым небом. — Он резко дёрнул головой. — Чёрт возьми, не задерживаемся. Ни минуты. Идём.
Мы с Шоном последовали за ним, пробираясь по этому кошмарному пейзажу, стараясь не смотреть по сторонам и не наступать на то, на что наступать не следовало. Всё вокруг слилось в одно сплошное, тошнотворное полотно.
Именно поэтому я не сразу узнал это место. Увидел обугленные руины, вклинившиеся в ряд таких же полуразрушенных домов, и уже готов был идти дальше, когда разум, с опозданием в два шага, наконец обработал увиденное.
Замер как вкопанный, заставив Шона споткнуться.
Передо мной был он. Особняк Монтера. Вернее, то, что от него осталось. Торчали лишь почерневшие, обугленные балки, похожие на рёбра мёртвого великана. Стены обрушились внутрь, открывая взору груды щебня и пепла. Воздух здесь пах влажным обгоревшим деревом.
Перед глазами поплыли яркие образы. Я видел зал с чучелом речного медведя, где старик с безумным блеском в глазах рассказывал о своей добыче. Видел задний двор, где старик впервые вложил в мою руку меч, а потом, глядя в небо, говорил о мёртвом боге. И видел его же, с плетью в руке, под багровыми небесами Орна.
Я ждал, что внутри меня вспыхнет знакомая ярость. Искал её, рылся в своей душе, как в пепелище этого дома, пытаясь нащупать хоть один тлеющий уголёк.
Но там ничего не было.
Ни злости на Элси за её побои. Ни презрения к Ярвину за пьяное безволие. Ни даже яростной ненависти к Монтеру, чья плеть оставила шрамы на моей коже.
Вместо этого в груди висела тихая, ноющая пустота. Что-то вроде тупой жалости ко всему этому цирку. Казалось, всё это было так давно, в другой жизни, которую прожил не я.
Курьер, заметив мою остановку, обернулся и что-то резко крикнул, но слова не достигли меня. Я дёрнул головой, с силой отрывая взгляд от пепелища.
— Идём, — хрипло бросил я Шону, и мы снова зашагали за фигурой Курьера, оставляя позади ещё один сгоревший осколок прошлого.
Мы миновали Дозор, и оказались в Районе Отверженных, где царил окончательный, бесповоротный распад. Воздух был пропитан душком горящего трупного жира — кто-то в отчаянии пытался жечь мёртвых прямо на улицах, и чёрный, едкий дым стлался по земле, цеплялся за подолы, забивал лёгкие.