— Спи, — услышал за спиной.
Дверь захлопнулась.
В полумраке едва различал, куда ступаю. Со временем глаза стали видеть мутные очертания мебели и предметов. Пальцы коснулись холодного металла — лампы, подобной той, что старик сжимал, когда выискивал меня в зале. Повернув краник сбоку, я зажёг её, и комнату озарил слабый, желтоватый свет.
Передо мной возвышалась широкая двухместная кровать, застеленная тяжёлым покрывалом; у дальней стены, под узким окном, пропускавшим тонкий луч лунного света, притаился письменный стол; глаза выхватили шкаф, чьи резные створки почти касались потолка.
Первым же делом подошёл к окну. Оно выходило на глухую стену соседнего дома, но, прижавшись к левому краю и скосив взгляд, разглядел узкую полосу улицы. Там, в тени, лежало безжизненное пятно — наверняка какой-то пьяница или бродяга.
Открыв шкаф, нашёл мужскую одежду — странную и чуждую для моих глаз. Роскошный багровый плащ, штаны из плотного светлого сукна; вереница поясов с массивными бляхами. Внизу несколько пар сапог с острыми и длинными носами. Такая диковинная одежда…
Но чья она? Не старика же, чей суровый, иссохший вид едва ли вязался с этой цветастой роскошью.
Перебирая плотно висящие ткани, что пахли пылью забытых лет, я нащупал что-то холодное, и резкий отблеск, пробившийся из глубины, ослепил меня. Растолкав одежду, увидел большое зеркало. Смахнул серую завесу с него. Лампа едва не выскользнула из моих пальцев.
Из зеркала на меня смотрел мальчишка.
Хрупкий, с белокурыми волосами, что струились, точно лозы, тронутые первым светом зари. Глаза — янтарные, с золотыми искрами, горели, словно угольки, и в их глубине таилась цепкая сила. Тонкие губы, чуть тронутые бледностью, и худой нос придавали лицу хрупкость, почти девичью.
Эти глаза… Их глубина, их боль — они были так схожи с её глазами. Эйрин. Её имя вонзилось в разум, и я поник. Нечто необъяснимое и горькое хлынуло мне в грудь.
Мог ли спасти его? Жил бы он, если бы я коснулся той тени, что рыдала у моих ног? Я не знаю. Почему мне есть дело? С чего вообще решил, что мог изменить что-то? Разве этот мальчишка заслуживал жизни больше, чем я?
Нет, мне так не кажется. Моя жизнь ценнее.
Я поступил верно. Всегда поступал. Но… почему же мне так тяжело? Почему не могу забыть об этом? Почему так страшусь всего вокруг?
Неужели причина — слабость? Беспомощность? Некогда я был нерушим, как скала: кости были крепче стали, кожа непроницаема, словно кора могучего древа. Я смеялся в лицо смерти, зная, что ни один враг не поставит мою жизнь под сомнение. Моя сила, чистая мощь разума, окутывала меня коконом и рвала моих врагов в клочья. Я всё это помню. Но ныне от моего величия не осталось ничего.
«Всё тот же маленький мальчик, испуганный и обиженный».
Этот чёртов выскочка, бастард своего отца! Подлый убийца, укравший моё царство, единственное, что я лелеял и возводил по камушку! Его слова недостойны памяти, недостойны даже тени в моём разуме!
При мысли о том, что я потерял, ярость вскипела в груди, обжигая внутренности. Отпрянув от зеркала, от шкафа, схватился за голову, и скорчился, будто под ударом. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Я должен уйти! Вырваться из этого дома, из этой клетки!
Рванулся к двери, с силой дёрнул ручку. Она не поддалась. Но ведь не было щелчка замка, как она может быть закрыта?!
Отчаяние захлестнуло меня, и схватив стул в углу, я с размаху впечатал его в окно, ожидая звона. Но ничего, оно стояло нерушимо! Ударил снова, затем ещё, и ещё, но окно насмехалось надо мной.
Запыхавшись, рухнул на пол.
— … мальчишка! — вой разорвал тишину.
Обернулся. Кухарка надвигалась на меня, сжимая палку. С яростным свистом она полетела мне в голову. Успел подставить руки — удар опалил кожу. Инстинкт, древний, первобытный, овладел телом. Я с силой оттолкнул её, проскочил к двери, несмотря на вопли за спиной.
С разбегу бросился в дверной проём, но врезался в невидимую преграду. Повалился. Застыл, ошеломлённый. Тьма сгустилась в глазах, и я не сразу услышал свист рассекающей воздух палки. Повернувшись, успел увидеть лишь мгновенье, когда она соприкоснулась с моей головой.