Вдруг с глухим, скрипучим стуком дверь таверны приоткрылась. На пороге, залитый мрачным светом чудовищного дня, стоял пёс.
Это было существо, слепленное из грязи, запёкшейся крови и шрамов. Он был огромен — не столько размером, сколько впечатлением: грудная клетка широкая, лапы мощные, шерсть свалялась в колтуны, сквозь которые проступали свежие царапины и заживающие укусы. Уши торчали лоскутами, будто изъеденные чем-то.
Глаза, жёлтые и раскосые, медленно обвели зал. И лишь когда его взгляд упал на Главаря, в них промелькнула тень чего-то иного — глухого, выстраданного признания своего вожака.
Когти отстукивали по полу размеренный, тяжёлый ритм. Он остановился рядом с Главарём, не требуя ни ласки, ни внимания, а просто занимая своё место.
— Вот и мой воин вернулся с полей, — беззлобно проворчал Главарь.
Он взял с соседней скамьи тряпку, смочил её из своей кружки и начал методично, с привычной нежностью, протирать псу морду. Стирал с носа, глаз и ушных раковин бурые подтёки крови и комья грязи.
— Его отцом был тот самый слепой кобель, — тихо, будто напоминая себе, начал Главарь, — А матерью — огромная, злая сука, что сгинула в давке на рынке. С самого детства, ещё щенком, в нём сидела та же сила воли, что и в отце. Только проявлялась она иначе. Он не боялся бросаться на псов, что были вдвое его больше. Но дрался не с глупой отвагой щенка, а с умом и хитростью взрослого хищника — выжидал, уворачивался, бил наверняка.
Он откинулся, оценивая свою работу. Сползшая грязь обнажила всё бесчисленное множество царапин на звериной морде.
— В тот день, когда он поймал тебя у таверны, он был сам не свой, — отрешённо продолжил Главарь, — Мы думали, устал. А оказалось, его в тот же день цапнула крыса. Случайная, одиночная. И хворь вцепилась в него. Несколько дней провалялся в логове, почти не вставая, лишь изредка пил и ел. Охранял тебя. Никто не мог сказать, что с ним. А он… он боролся. И победил. Выжил. А в тот самый день, когда он поднялся на ноги, его отец… слёг окончательно, — горькая ухмылка озарила лицо, — Я лично устроил старому другу прощание. А этот… он лёг на своё место и пролежал там долго. Молча. Будто прощался. Хотя они никогда особо не были близки.
Главарь снова посмотрел на пса, и в его глазах вспыхнула мрачная гордость.
— А потом пришли крысы. Остальные псы, искусанные ими, сдыхали один за другим. А он… исцарапанный, продолжал их рвать. Месил, как тряпки. Когда мы уходили из логова, он шёл позади, оглядываясь, будто клялся вернуться. И теперь… он истребляет их в городе. Каждый день с зарей уходит. Каждый вечер возвращается таким, — болезненная рука прошлась по буграм заживающих ран, — Весь в ранах. Вся пасть в крови и грязи. Но посмотри в его глаза, мальчишка. Раньше в них была просто преданность. А теперь… в них горит звериная жажда. Он дорожит мной, но встань я на его пути, от меня бы мало что осталось…
Жёлтые зрачки, суженные в щели, не моргая, впивались в моё лицо, словно взвешивая, оценивая. Он наверняка помнит меня, и я его помню.
Главарь, наблюдавший за этой сценой, тихо хмыкнул.
— Видишь? — в его голосе вновь прозвучала усталая гордость, — Он ни на кого так не смотрит. Только на тех, в ком чует ту же кровь. Боевую.
Я молча кивнул.
На улице уже царила глухая, беспросветная ночь. А в таверне — тяжёлая, уставшая тишина, нарушаемая лишь приглушённым голосом Главаря, что сидел напротив Шона у стойки, что-то талдычил ему. Курьер был рядом.
Я же опёрся о наш стол. Эйрин дремала, прижавшись ко мне боком. И, глядя на неё, мои веки слипались. Голова бессильно склонилась, коснувшись её макушки. Почти провалился в сон, как вдруг — прикосновение. Лёгкое, почти невесомое, на моей щеке.
Вздрогнул.
Передо мной были её глаза. Эйрин смотрела на меня. Не сквозь меня, не в пустоту — а видела. По-настоящему. Взгляд был влажным, красным от слёз, но полным осознанного, болезненного внимания.
— Всё… хорошо? — промямлил я, прогоняя сон.
Она не ответила. Только вцепилась в меня сильнее, прижимаясь так, будто боялась, что меня снова унесёт ветром.
— Идрис… — шёпот был едва слышен, — Я ждала…
Обнял её в ответ. Маленькое тело билось от предательского рыдания, которое она, видно, пыталась сдержать.