— Всё кончено, — тихо, но твёрдо сказал я ей в волосы, — Никто больше не разлучит нас. Никогда.
Всхлипы стали тише, прерывистее, а затем и вовсе стихли, сменившись тяжёлым дыханием. И тут взгляд детских глаз упал на руку, которая её обнимала. На розовую, ободранную, страшную кожу. Её пальцы осторожно, с опаской прикоснулись к обновлённой плоти.
— Что… с тобой случилось? — с ужасом спросила она.
— Это долгая история, — отвёл я взгляд.
— Хочу знать…
— Расскажу. Потом.
Она хотела возразить, но я мягко поймал её кисть.
— Эйрин, лучше расскажи мне всё, что помнишь. Почему ты не вернулась тогда?
Она глубоко вздохнула, и взгляд стал отрешённым, измученным.
— Та собака… набросилась на нас. Ты остался. А я… побежала. Кричала, звала на помощь. Никто не отзывался. Накануне был праздник, и на улице не было ни души. Но вдруг я увидела женщину. В платье… таком чистом. Подбежала к ней, плача, и сказала, что тебя там… — она закрыла глаза, вспоминая, — Та обняла меня. И у неё была такая добрая улыбка и глаза. Сказала, что мы найдём тебя.
А потом всё стало как в тумане… Она всё повторяла, что мы тебя найдём. Но… я с каждым днём помнила об этом всё меньше. В голове была только какая-то мысль, назойливая, как мушка… что должна кого-то найти. Но кого — я уже не знала. Просто жила в приюте. И всё.
Я слушал, и каждое её слово отзывалось во мне тихой, яростной болью. Чары этой карги стёрли ей память, усыпили волю.
— Идрис, к тебе вернулся голос? — сказала она, и меня ударило под дых, — В тот день ты был сам не свой. Мычал, а не говорил…
— Да, теперь всё хорошо.
— Но почему ты так странно говоришь? Тянешь будто…
— Эйрин, послушай. Это не важно. Теперь мы вместе. И всё будет как прежде.
Она помолчала, вглядываясь в меня.
— Помнишь тех братьев? С которыми… — она замерла на миг, — ты подрался…
— Да. Помню.
— Почему ты это сделал, Идрис? Мы же знали их. Ещё днём в тот день проходили там же, и встретились с ними. Они поделились с нами корешками. Просто так. Они не были плохими!
Голос её стал надрывистее, и я осознал, что разговор уходит в плохое русло.
— Они хотели обмануть нас, — крепко заключил я, — Мы сдыхали от жажды, а они дали пару глотков? На кого этого хватит? Да, вышло грязно. Но другого выхода не было. Либо мы, либо они.
— Идрис… — из её глаз потекли слёзы, — Отец бы ругался. Ты отнял жизнь. Ты ведь никогда не убивал! Дрался — да, но не убивал!
— Ещё маленькая, — отрезал я, — Поймёшь. Я сделал это ради нас.
В воздухе повисла тишина. Она тянулась долго.
Наконец, Эйрин вытерла слёзы тыльной стороной ладони и окинула взглядом полумрак таверны. Её глаза задержались на мрачной фигуре Главаря, чья голова была обтянута телесными бинтами, на Шоне, что безжизненно слушал его, на Курьере, наблюдавшем за их разговором.
— Идрис… — прижалась она ко мне, — Кто… все эти люди?
— Они помогают нам, — ответил я, — Сопровождают из города.
Она кивнула, взгляд стал тревожным. Принюхалась к воздуху, пропитанному уксусом и дымом тлеющих трав. Её лицо исказилось от смутного воспоминания.
— А это правда? — шепнула она с ужасом, — В городе… все болеют? Умирают? Помню улицы… Может это был сон…
— Это правда, — не смог солгать я.
Эйрин всхлипнула, и её пальцы снова впились в мою рубаху.
— Мама… — выдохнула она, — Она тоже болела… всё кашляла… а потом уснула. Ты помнишь?
Меня кольнуло под рёбра.
Мама… Помню ли я?
Перед моими глазами вспыхнул образ — мальчишка по имени Идрис. Тот, кто умер. Тот, чья тень рыдала. Он помнил… А я лишь ношу его лицо. Личину её брата. Внутри я чужой, беспомощный перед её простым, страшным горем.
Никакие оправдания не вернули бы ей того Идриса, которого она действительно ждала.
Я лишь сильнее обнял её, прижал к себе, чувствуя, как худенькие плечи вздрагивают. И сделал я это не столько ради неё, сколько ради себя. А она, ничего не подозревая, обняла меня в ответ, приняв моё молчание за общую печаль.
К нашему столу вернулись Курьер и Шон. Последний был такого разбитого вида, что я на миг затревожился. Курьер громко откашлялся и взял свою сумку.