— Нам нужно уходить. Сейчас же, — бросил он.
Метнул взгляд в окно. За стеклом лежала непроглядная, чернильная темень. Ночь в Районе Отверженных никогда не была безопасной, но сейчас… она была желудком самого города, переваривающим своих мертвецов.
— Ночью? — не удержался я, — Через трущобы? В самый разгар этой заразы?
Курьер выпрямился, и его лицо стало жёстким.
— У нас нет выбора. Нужно выходить сейчас. Так сказал… Главарь. У них появились какие-то планы. Им не до нас.
Я нашёл того взглядом. Он склонился над одним из своих людей, что-то нашёптывал ему. Мы были зажаты между чумой с одной стороны и вооружённым до зубов хаосом — с другой. И единственным выходом было броситься в самое пекло. Прямо сейчас.
Быстро собрались. Курьер уже стоял у двери, вглядываясь в щель в занавеске. Шон поправлял потрёпанный рюкзак. Я чувствовал, как Эйрин всё крепче сжимает мою руку — её мир, только что обретший форму, был ещё хрупок.
Вдруг к нам подошёл Главарь. Тень накрыла наш маленький отряд. Он протянул мне небольшой, туго набитый мешочек.
— Припасы, — сказал он, — Хватит, чтобы утолить голод.
С благодарностью кивнул и принял подаяние.
— Ты не передумал, Шон? — вдруг спросил Главарь. — Тот прикован к постели. Наверху. Ты так давно этого хотел…
Мальчик поник головой и долго смотрел в пол. Потом робко поднял глаза и покачал головой. Я не знал, о ком они говорили. Но Шон знал. И его лицо, когда он отказался, сказало мне, что это было что-то важное. Что-то, от чего ему было отказаться нелегко.
— Смотри, путь назад закрыт, — промямлил Главарь, — Выбор сделан. Надеюсь, ты не пожалеешь о нём.
Взгляд упал на Эйрин. Безликое, утянутое бинтами лицо жутко висело в воздухе. И она прижалась ко мне.
Главарь подозвал одного из своих людей. Короткий, неразборчивый шёпот, и человек тут же скрылся в тёмном проёме, ведущем на кухню.
— С вами пойдёт Норов, — объявил Главарь, обернувшись к углу, — Норов!
Пёс, спавший под столом, приподнял голову. С ленивой, почти высокомерной неспешностью он поднялся, отряхнулся и подошёл к Главарю. Тот склонился над ним, опустившись на одно колено.
— Ты проводишь их через трущобы, — сказал он чётко, — Избегай стражи. Чуешь их запах — веди в сторону. Чуешь смрад смерти, чумы особой силы — обходи. Твоя голова и твой нос знают дорогу. Доведи их до Могил и возвращайся. Дальше они пойдут сами. Понял?
Норов дослушал, его умные, жёлтые глаза были неподвижны. Затем он медленно перевёл взгляд на меня, Шона, Курьера. И, наконец, на Эйрин. Задержался дольше, чем на ком-либо. Возможно, видел в ней самое уязвимое звено, которое потребует наибольшей защиты.
Норов развернулся и тем же важным, неспешным шагом отошёл к двери и сел спиной к нам, уставившись в неё. Он был готов вести нас через ад.
Из тёмного проёма кухни показался человек. В его руках была небольшая деревянная миска. Он почтительно протянул её Главарю.
В миске лежало нечто, напоминающее крошечные, тёмные камешки или комочки. Это были «пряные коренья» — лакомство бедняков Нижнего города. Кусочки высушенного корня солодки или похожего местного растения, вываленные в смеси толчёной сушёной мяты и чего-то ещё, дающего лёгкую остроту. Их готовили не столько для удовольствия, сколько для того, чтобы перебить вонь Нижнего города, а ныне — чтобы хоть на миг отвлечься от постоянного смрада смерти.
Главарь взял миску, наклонился к нам и протянул её мне.
— Держи. Угости девочку, — его голос прозвучал неожиданно мягко, — Видно же, что моя рожа её пугает. Пусть хоть вкус будет не таким страшным.
Я кивнул, приняв миску. Затем, не отпуская её, вытянул свою свободную руку — не детскую, просящую ладонь, а руку равного, предлагающую рукопожатие. Главарь на мгновение замер, его глаза, помутневшие от болезни, с интересом сверкнули. Затем собственная, крупная, исхудалая ладонь с шрамами и грязью под ногтями сомкнулась вокруг моей.
Его хватка была крепкой, твёрдой, в ней чувствовалась вся оставшаяся в нём сила. Так мы и стояли мгновенье-другое: мужчина, изъеденный чумой, и мальчик, чьё рукопожатие говорило о возрасте, которого не видел никто в этом зале.