Дальше — только тьма. Бездонная пропасть.
***
Прошло несколько дней. После той отчаянной попытки побега мне досталось десять ударов палкой — спина моя ныне покрыта жгучими алыми отёками. Этот дом — клетка, чьи стены, пропитанные сыростью и мраком, давят на меня со всех сторон.
Парадная дверь всегда заперта. Тяжёлый засов охраняет покой этих стен. За дверью дежурит сторож с проржавевшим коротким мечом, что держит на поясе, и бутылкой горячительного. Время от времени он покидает пост, шаркая вокруг особняка, но я подозреваю, что его «обходы» ведут к ближайшей таверне. Он не внушает опасений — пьяница, чья воля утопает в браге, меньшее из моих бед.
Истинная угроза — кухарка. Её глаза выискивали малейший мой промах — причину для кары. Когда старика не бывает рядом, она хлестает меня по рукам. Знает, что я никакой не сын её господина, но перед ним не в силах перечить. Раз за разом представляю, как моя аура, некогда могучая, давит этих тараканов в кровавые пятна.
Старик и вправду болен — разум его помутнён неведомым недугом, но тело подтянутое и крепкое для его лет. Сколько ему? На десятки лет старше меня в прошлой жизни, но точнее не скажешь. В первые дни его гнев пылал, когда он узнал о моей попытке побега. Но теперь, день за днём, взгляд смягчался.
Его аура осталась загадкой. Моя в прошлом требовала взгляда. Но тот барьер, что остановил меня у двери, был иным, будто вросшим в то место. Кухарка прошла сквозь него, а я — нет. Это мастерство, какого даже я не знал. Или… может и у него два дара? Мысль эта пронзила меня и вогнала в оцепенение. Нет, он не может быть подобен мне…
Но что, если все эти размышления бессмысленны? Мои истины, подчерпнутые на Терре, здесь могут не иметь веса. Лишь убедившись, что законы моего мира правят и здесь, я смогу доверять своим выводам. Иначе всё — лишь домыслы.
Вчера старик поразил меня, вручив пару книг — ветхих, с истрёпанными страницами, чьи края крошились, а письмена, испещрившие их, казались каракулями на желтоватой бумаге. Они, хоть и нечитаемые, манили меня. Ни единое слово не поддавалось моему разумению. Письмо не постичь, когда некому тебя учить.
Другое дело речь. Я вслушивался в неё, жадно, как измученный путник, что ловит капли дождя, — в глухую речь старика; в резкие выкрики кухарки; в невнятное мычанье пьяного сторожа. И звуки, что прежде были хаосом, начали вспыхивать в моём сознании.
На Терре, среди покорённых племён на востоке, я научился вычленять суть из чужих языков, будь то гортанные кличи варваров, шипящие диалекты южных пустынь или напевные речи прибрежных кланов. Я знал: язык — не только слова, но и жесты, интонации, ритм речи и более мелкие детали.
Здесь я применял те же уловки. Слова «Ларс», «спи», «ешь» я связал с движениями: старик называл одно и тоже слово из раза в раз и его взгляд, тяжёлый и измученный, ложился на меня, кухарка указывала на кровать, произнося «спи», или тыкала ложкой в миску, выкрикивая «ешь». Бывало я подмечал, как она выплёвывала «мальчишка», повышая тон.
Сторож, возвращаясь с улицы, бормотал «холод», и я, видя, как он потирает озябшие руки, запоминал звук. И некоторые из них казались смутно знакомыми. Их язык, хоть и чужой, имел ритм, схожий с фетизским наречием. Это было моим союзником.
Я шептал слова в одиночестве, пробуя на вкус, повторяя интонации, чтобы они отпечатались в памяти. И как-то само собой стал подражать их речи, отвечал короткими — «да» и «нет», собирая лишь удивлённые взгляды кухарки и сторожа.
Это всё было не просто учение — это была битва, где мой разум сражался с хаосом нового мира. С каждым днём я узнавал всё больше слов, что образовывали фразы и целые предложения. Не всё, но достаточно, чтобы чувствовать, как тьма неведения отступает, открывая мне путь к пониманию.
Закинул в рот кусочек мяса — мелко нарезанного, обжаренного с душистыми специями. Кухарка смотрела на меня со строгим выражением, пока я поглощал яства. Сегодняшний обед был неожиданно щедрым.
Старик, по своему обыкновению, ел безучастно. Ложка в его руке двигалась механически, а взгляд блуждал где-то в пустоте, будто его и вовсе здесь не было.
Внезапно парадная дверь скрипнула. В щель просунулась голова сторожа. Его мутные глаза, подёрнутые винным туманом, и убогое выражение лица вызвали у меня невольную усмешку. Он окинул зал взглядом и, заметив нас за столом, замер. Старик сидел к нему спиной.