Сторож просунул ногу в щель, стараясь ступать тише, чем пьяная поступь позволяла. Уловив мой взгляд, он прижал толстый палец к губам, умоляя о молчании, и его короткая бородка дрогнула.
Затем с ловкостью, что казалась нелепой для его грузной фигуры, он прокрался к кухне. Из-за двери тут же донеслось недовольное шипение кухарки и звонкие шлепки — верно, она хлестала его тряпкой, словно отгоняя назойливую муху.
— Пьянь проклятая… — в который раз услышал я.
Через миг сторож выскользнул из кухни, сжимая бутыль с мутной жидкостью, что, верно, обещала ему очередное забвение. Он подмигнул мне, ухмыляясь, как настырный мальчишка, и, спотыкаясь, прошмыгнул обратно к двери, оставив за собой шлейф перегара. Это нелепая сцена слегка развеселила меня.
Тщательно пережевав последний кусочек, я проглотил его и, подняв взгляд, состроил самое довольное выражение, какое только мог изобразить. По воле случая, кухарка в этот миг выглянула из кухни, и её глаза поймали мою физиономию. Лицо её дёрнулось, и я ощутил мимолётное торжество. За что она так меня ненавидела? Я не ведал причины, да и не искал её.
Закончив трапезу, откинулся на спинку стула, и мысль скользнула мне в голову. Здесь не так уж плохо. Меня кормили, одевали, укрывали от холода и сырости. Раны, что терзали меня не так давно, затягивались, в редких случаях оставляя шрамы…
Но мне тут тесно. Этот дом — темница, едва ли чуть лучше той… Стены заслоняют мир, что я так живо хочу увидеть. Но куда идти? Без силы, без власти, без ауры и самоисцеления, жизнь там, за порогом, виделась мне бродяжнической — жалкой, полной опасностей, где смерть могла настигнуть в любой миг. Но она… всё ещё там, снаружи, в мире, что я не успел разглядеть. И кто знает, что с ней сталось?
— Ларс… — невнятный голос прервал мои мысли, — Как… еда?
Взглянул на него и несколько раз кивнул со слабой улыбкой на устах. Глаза старика вдруг расширились, и в их глубине мелькнул странный, почти безумный бред. Спустя миг уголки его губ опустились, придав лицу скорбный, удручённый вид. Он отвернулся, уставившись в камин, где пламя плясало, точно в танце.
Я замер с паршивым предчувствием. Что не так? Что я сделал?
— Ларс… — сдавленно выдохнул он, — Я знаю… — слова, спутанные, ускользали от меня, но затем я уловил горстку, — … ты простил меня?
Он повернулся. Взгляд, острый, как лезвие, впился в мою душу.
Нутро шептало: согласись. Комната, озарённая огоньками свечей, заколебалась: пространство задрожало. И холод вполз в кости. Краем глаза я заметил кухарку, что выглянула из тени кухни. Её лицо, искажённое ужасом, было бледнее самой чистой соли.
Я яростно закивал. Но это не возымело действия. В глазах старика влажный блеск — слёзы, что дрожали на его ресницах. Его аура, что растеклась вокруг, коснулась моего горла.
— Да… Отец… — выдавил я.
Реакция старика была непостижимой загадкой. Глаза, всё ещё пронзающие, задержались на мне, вглядываясь в моё лицо. Они расширились, и в их мутной глубине мелькнуло озарение и горечь.
— Ты не… — прошептал он, и голос его оборвался.
Вдруг его голова дёрнулась в сторону — резко, неестественно, как у куклы, чьи нити рванул невидимый кукловод. От этого по спине моей пробежал ледяной холод. Он поднялся — стремительно, как тень, что оживает в свете факела, — и, шагнув ко мне, заключил в объятия.
Тело покрылось мурашками, словно под кожей копошилось что-то. Аура угасла, и комната утонула в умиротворённой тишине. Он держал меня долго. И я не мог разгадать, что таилось у него в душе: радость ли, скорбь или гнев. Был ли он в здравом уме или страшном бреду, что ещё не закончился?
Впервые за долгие годы ужас сковал моё сердце. По-настоящему. Не тело реагировало — это был я сам, моя душа дрожала. Чувство, липкое и отвратительное, растекалось по венам, возвращая воспоминания о ранних годах моей прошлой жизни. Отвращение заставило меня поморщится, и я ощутил жгучее желание погрузить своё разбушевавшееся сердце в ледяные воды. Отвратительно…
— Иди… — сказал он чуждо, холодно.
Я попятился, повернулся и побрёл прочь. Добравшись до своей комнаты, резко затворил дверь и привалился к ней, будто она могла укрыть меня.
В голове гудело, ноги будто вросли в холодный пол, точно корни древа. Страх, подавленный мною ещё в истинном детстве, вернулся. И этот страх, эта слабость, что я похоронил в глубинах сознания, была угрозой куда большей, чем новый мир, жестокий город, трущобы смерти и эта темница старика. Я боялся не только его, но и собственной уязвимости, что, точно ржавчина, разъедала волю, некогда твёрдую, как сталь.