Тёплое чувство разлилось в животе. В воображении малыша Варон тут же вознёсся до образа почти святого. Лишь Нервий, с его улыбкой полной тепла, мог стоять выше в его детском сердце.
Несмотря на сонное желание, овладевающее малышом, он держался, ведь его друг обещал проведать его сегодня. Мальчик ждал, сжимая кулаки, пока время, бесконечное, как бездна, тянулось. Нервий не приходил.
Тоска начала вырываться, просачиваясь в его душу. Он не любил оставаться один. Более не сидел у покосившего стола, не разглядывал шершавые стены, где пятна плесени рисовали мрачные узоры, и не листал книги, чьи страницы, дразнили его неграмотность. Он лишь свернулся на кровати, подтянув колени к голове. Время утекало мучительно долго.
С каждым мгновением веки его тяжелели, и он, измотанный ожиданием, не заметил, как провалился в мир грёз — тёмный, вязкий, как смола. Кошмары. Не те, в которых сражаешься с чудовищем или бежишь от клыкастой твари.
Печь. Вода. Кислота. Стужа. Его кошмары были иного рода — они сеяли в сердце мальчика семена беспокойства, граничащего с безумием. Ужасные сны, в которых он был беспомощен. Малыш ненавидел такие больше остальных.
Он проснулся резко. Голод терзал желудок. И малыш ждал. Несколько раз, собрав остатки сил, подходил к железной двери и стучал, колотя кулачками. Никого. Словно весь мир исчез, оставив его одного.
Мальчик пытался занять себя. Нашёл мелкий камушек, принялся кидать его в воображаемый кружок. Когда камушек попадал в цель, слабая искра радости, едва заметная, загоралась в груди. Промахнувшись же, он ничего не чувствовал. Лишь поднимал и бросал снова.
Игра была пустой, но в какой-то мере она спасала, уводя мысли от голода и одиночества. И вот, когда силы его и на эту забаву иссякли, он услышал эхо. Оно звучало в голове.
Всё, что здесь происходит, ужасно… Пытки…
Мальчик нахмурился, в его душе отразилось смятение. Пытки? Это слово было для него каким-то резким и чужим, не находило места в его детской душе, где Нервий, с улыбкой полной тепла, был солнцем, разгоняющим тьму.
Да, боль «проверок» была нестерпимой. Порой становилась такой, что мальчик терял сознание. Но Нервий всегда был рядом — его мягкий голос и прикосновения, тёплые и успокаивающие, давали силы терпеть.
«Ты особенный, Каргус! Раны, болезни, даже смерть отступает перед тобой. Потому не бойся боли, дитя»
«Твоя сила — дар, редкий, как звезда, падающая раз в столетие»
И как же жаждало детское сердце верить в эти слова. Как пылало оно счастьем от похвалы и нежности. Проверки нужны, чтобы найти предел его силы, чтобы защитить его.
«Мы делаем это ради тебя, мой мальчик. Ты ведь хочешь, чтобы я был спокоен за тебя, правда?»
И даже когда мальчик, корчась от боли, плакал у его ног, Нервий знал, когда обнять, когда шепнуть утешение, а когда замолчать. Он задавал вопросы, что звучали невинно, но взращивали мысли. И мальчик, с глазами, полными слёз и веры, кивал, потому что Нервий был всем — другом, светом в этом мраке и отцом.
Но теперь, в одиночестве сырой камеры, слова Варона подтачивали эту веру. Если всё так ужасно, если эти пытки и боль — это неправильно, то почему Нервий, его друг, продолжает подвергать его этим испытаниям? Почему только он должен гореть в печах, тонуть в сосудах, замерзать в стуже и проходить иные проверки?
Нервий говорил, что его сила исцеляет всё. Но если есть пределы и мальчик не выдержит? Эта мысль вонзилась в разум ребёнка и он испугался.
Впервые вера в Нервия дрогнула, словно свеча на ветру. Но тут же, точно в ответ, память оживила голос его друга.
«Мы нужны друг другу, Каргус! Без тебя я ничто, и без меня ничто и ты!»
Мотнув головой, мальчик прогнал все сомнения. Нервий любит его. Но… всё же вопрос, как тень, затаился в уголке души: почему только он?
Внезапно слабый стук. Мальчик вскочил с жёсткой койки, и скрип разнёсся эхом в сырой камере. Он подбежал к двери. Сердце колотилось в надежде, что она откроется. Но вместо скрежета замка — голос, тронутый усталостью. Варон Руис.
— У меня мало времени, — слова упали сквозь щель под дверью, — Ты жутко голоден и изнываешь от жажды. Но… они не дадут тебе ничего.