Мальчишку охватил ужас. Пересохшее горло, где не осталось даже капли слюны, сжалось, будто стянутое бечёвкой. Он прижался спиной к двери, и её холод вонзился в кожу сквозь грубую ткань.
— Это «проверка». Хотят узнать, действует ли дар на голод и жажду. Если нет — как долго ты продержишься. Они не дадут умереть — вмешаются. Тебе нужно лишь перетерпеть, малыш…
В глазах всё плыло. Мальчик опустил взгляд на руки — их очертания сливались в мутные пятна. Ладонями закрыл лицо, и озябшие пальцы ощутили горячие слёзы на щеках.
За дверью воцарилась тишина. Затем голос Варона — тихий, почти надломленный, — зазвучал вновь:
— Я буду приходить, когда смогу. Если узнают, меня казнят, а моя семья… — он осёкся, — Мне пора.
Мужчина терзался сомнениями. Уже было решил промолчать, смириться с тяжестью слов, которые вырывались из его груди. Но что-то — то ли жалость, то ли некий долг — овладело им. Губы дрогнули, и тихая фраза растворилась в холодном окружении.
— Увидимся, мальчуган, — добавил он поспешно, и шаги его, сперва вспыхнувшие слабым топотом вскоре начали стихать, будто их поглощала тьма бесконечных коридоров.
Мёрзлый каменный пол. Холодная ржавая дверь. Он сидел так долго. Слёзы, казалось, иссякли, вытекли, как жидкость из разбитого сосуда, и жизнь его висела на волоске — так ему казалось.
Одиночество объяло. И хуже этого едва ли было что-то. Он мог вынести страдания, будь рядом хоть один человек, которому не безразличен.
Это не впервые.
Нервий снова и снова нарушал своё слово. И каждый раз обида сжимала грудь ребёнка. И каждый раз, как Нервий появлялся на пороге, она таяла, как снег под лучами, и мальчик бросался к нему в объятия. Но теперь эта боль давила иначе — не просто обида, а жгучая рана…
Мечта о близком человеке не имела в голове ребёнка никакой формы. Он жаждал ласки, любви и счастья, но не осознавал, где их взять и откуда они берутся. Для него мечта не имела очертаний, ведь он жил без цели, как животное. И оттого, что его мягкая детская натура не получала ничего хорошего, он и был нелюдим и замкнут — боялся даже подать голоса.
В камере царила тьма, такая густая, что казалась дышащей. Мальчик поднялся на ноги, сделал шаг к койке, но замер. Склонив голову, он стоял во мраке. И всякий, кто оказался бы с ним в комнате сейчас — ужаснулся бы той странной, чудовищной тишины, что точно воцарилась вокруг. Но в этой камере никого не было, и никто не видел его.
Он лёг не спеша, и хрупкая спина коснулась твёрдой древесины. Взгляд уставился в потолок, что в темноте казался сплошным чёрным месивом.
В уме звучали слова Варона, каждое — как удар под дых:
«Он врал тебе. Есть слухи. Твоё тело сосуд для чужой души».
Мальчик больше не верил никому — ни Нервию, ни Варону, ни даже самому себе. Его душа раскололась. У него нет друзей и никогда не было.
***
Счёт времени растворился в пустоте камеры. Тело иссохло, и он мог легко ощупать рёбра, выпирающие, точно прутья птичьей клетки. Руки напоминали ветви, лишённые соков, а лицо выдавалось пальцами: скулы острые, глазницы запали.
Одиночество всё ещё сковывало, но грусть и обида, что прежде жгли сердце, теперь угасли. Ему было уже всё равно. Казалось, если бы смерть явилась в этот миг, он бы встретил её с пустым взглядом, без тени сожаления.
Зачем жить?
Мальчик спрашивал себя снова и снова, но ответ тонул в бесконечном море его надежд. Он был узником, прикованным к стенам собственной плоти, и дар, что казался чудом, стал проклятием.
Ведро для нечистот стояло в углу, нетронутое. Ему просто нечем было ходить в него. Желудок не получал ни крошки пищи, ни капли воды. Но голод и жажда, что должны были терзать его, лишь слегка кололи внутренности, точно робкие иглы.
Порой ему казалось, что он мог бы жить так очень долго — но правда ли это? Или его разум, измученный и сломленный, плёл иллюзии?
Внезапно послышался щелчок, и дверь, скрипя, начала открываться. Свет коридора хлынул в камеру. Мальчик, ослеплённый, поморщился, но когда открыл глаза увидел перед собой Нервия.
Тело дёрнулось, желая достигнуть света, коим был человек перед ним. Это была безудержная жажда ребёнка. Но вдруг мальчик застыл. В груди горела горечь и обида, что прежде таяли в подобные моменты.