Взгляд скользнул к окну — за ним брезжило серое предрассветное сияние. С чувством таинственной мрачности, я открыл шкаф и скользнул в проход.
Мрак, густой и холодный, ударил в лицо, но дрожащее пламя лампы выхватило из тьмы крохотную комнатку — три шага в длину, два в ширину. Тесная, как склеп. В дальнем углу — столик, ветхий стул, а над ним с потолка свисает верёвочная петля. Стены от потолка до пола испещрены письменами — сплошной текст, вившийся в хаотичных узорах. Для меня лишь чуждые каракули.
Осторожно, словно боясь потревожить нечто, я приблизился к столу. На нём — чернильница с высохшим, мёртвым осадком, багряное перо, груды бумаг и книг. Я взял одну, смахнул пыль с обложки. На ней тиснённый рисунок — меч с прямым лезвием, вонзённый в глыбу. Рукоять продолговатая с массивным навершием. На Терре ценились изогнутые клинки. Но этот… так внушительно суров…
Взгляд упал на тонкую тетрадь в потёртой кожей, скромную среди массивных фолиантов. Смахнул пыль. Перед глазами предстали рукописные надписи, выведенные с завораживающим изяществом, острым и крючковатым почерком, что резко отличался от неуёмного, сплошного текста на стенах.
Вдруг пальцы окоченели. Одно слово я, казалось, узнал. В нижнем углу тетради, аккуратно выведенное, стояло: «Ларс».
***
Утро разлилось за окном. Я лежал на кровати и лениво разглядывал потолок. Все находки остались в той коморке. Заднюю стенку шкафа, как мог, прикрыл, оставив лишь узкую щель, невидимую за завесой ветхой одежды.
Дверь внезапно скрипнула. Я повернул голову, и увидел сухую, костлявую руку. Старик вошёл, не торопясь, и его шаги отдавались в половицах. Он не удостоил меня взглядом, лишь подошёл к окну, где замер, уставившись в мутное стекло. Напряжение сковало мне грудь.
— Небо… красиво, — произнёс он.
Повернулся, и уголки его губ, сморщились в странной, непонятной мне улыбке. Уходя, махнул мне рукой, словно зовя за собой. Никогда прежде он не звал к столу сам.
Завтрак был скудным. Я жевал варёный картофель, заедая его кусочком сыра и чёрствого хлеба. Порой поглядывал на старика, чьё лицо светилось довольной ухмылкой. Он разглядывал чучело над камином — голову огромного зверя с пустыми глазницами. Раскрытая пасть, увешанная клыками, словно застыла в безмолвном рыке.
— Речной медведь, — хрипло процедил он, — Могучий… Я убил… — сжал свои костлявые руки и притянул к груди, — Задушил…
Так и что? Знал бы он, с чем я сражался в прошлом, кого оставил в крови… Его «речной медведь» показался бы мне псом.
— Пойдём, — внезапно бросил старик, вставая.
Я настороженно вскинул глаза, и его острый взгляд поймал мой. Шагнул ближе и, схватив меня за плечи, рывком поставил на ноги. Хлопок по спине заставил меня двинуться за ним.
Мы вышли на задний двор, где воздух, сладкий и свежий, пах землёй и гниющими листьями. Этот клочок земли благоухал под тёплыми лучами утреннего солнца, был стиснут высоким каменным забором, врастающим в дом. Отсюда не сбежать.
Старик, заметив кухарку, убирающую листья, подозвал её взмахом руки и пробормотал что-то — слова, быстрые и невнятные, ускользнули от меня. Она исчезла в недрах дома, но вскоре её шаги уже дробили землю, хрустели.
В руках — два меча в потёртых ножнах. Кожа, выцветшая и потрескавшаяся, хранила шрамы старых битв. Передав их старику, она вернулась к своему делу, следила за нами издалека.
— Возьми, — протянул он клинок.
Я взялся за ножны, и рука поддалась тяжести меча. Он достаёт мне до груди — прямой, как тот, что видел на обложке книги. Потянул, и ножны соскользнули с мягким шорохом, обнажая лезвие. Оно вспыхнуло бликами утреннего света, ослепив меня.
— Они прекрасны, правда? — спросил старик, гладя рукоять своего клинка, словно касаясь старого друга.
— Да…
Старик улыбнулся. Встал в стойку, и его тело текло, как осторожный поток реки, ленивый, но готовый в любой миг обернуться стремниной. Завораживающе…
Попытался повторить — тяжёлый меч выскользнул и воткнулся в землю.
— Ты уже всё забыл? — хохотал он, — Я же учил…