Сила Иного позволяла ему с лёгкостью орудовать мечом одной лишь кистью, но он взялся за рукоять обеими, показывая, как нужно стоять — плечи расправлены, ноги твёрдо на земле.
Не стоит меня учить, старик…
Я стиснул рукоять обеими руками. И улыбка его в миг сползла, искра в глазах погасла, и они стали пустыми, будто мёртвыми.
Мой первый удар пришёлся сверху, но он с лёгкостью отвёл его. Следующий целил в рёбра — звон стали, дрожь в руках. И вот кривой, отчаянный выпад в подбрюшье. Не увернётся!
Искалечу? Убью?
Глаза мои пылали забытой жаждой. Клинок летел вперёд, но старик, выгнувшись, подобно змее, выбил меч из моих рук точным ударом ноги.
Кисть болела. Меч валялся в пыли, словно поверженный воин. Старик опустил свой клинок, и лезвие, что миг назад было у моего горла, воткнулось в землю с мягким звоном, будто прощая моё поражение.
— Неплохо, Ларс.
Нескладное старческое тело опустилось на траву. Движения вновь сковали годы, будто он сбросил хищное обличье. Лёг на спину, глядя в небо, где облака, серые и тяжёлые, плыли, как корабли, затерянные в Синеве.
— Ложись, — мягко сказал он, — Посмотри.
Жар схватки ещё тлел в груди, но душа подчинилась слову, что звучало просьбой. Я лёг, ощущая, как прохлада земли пробирается сквозь тонкий кафтан.
— Небо красиво, но… Этот мир… стар, — начал он, — Реки текут не водой — временем… тяжёлой памятью. Горы… помнят тех, кто был до нас… Звери — не просто звери. В них живёт... частичка бога. Она есть во всех…
Седые редкие волосы тянулись к земле. И слова звучали иначе — не как угроза, а как рассказ, полный тоски и боли. Никогда не видел его таким.
— Какого… бога? — выдавил я.
— Он… был в начале. Возвёл мир из пустоты… Умер. Мы разбили его сердце. Одинокий бог…
— Расскажи мне…
Он поднялся и посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза, только что тёплые, вновь окрасились холодом, но не угрожающим — в них была усталость.
— Останься, Ларс, — сказал он, — Прислушайся к небу. Оно… говорит.
Собрав мечи, он ушёл. Шаги затихли, сливаясь с шорохом ветра, что гнал листья по двору. Тёплое сияние солнца грело лицо. Сколько бы я ни слушал, небо молчало. С тех пор не говорит со мной.
Ни на обеде, ни на вечерней трапезе старика не было. День истекал в сумерки. Тьма понемногу собиралась вокруг, и в разуме моём повисла умиротворяющая пустота. Вскоре придётся подняться к себе. Но этот вечер подарил мне редкий миг — лежать на пожухлой траве, вдыхая воздух, пропитанный свежестью.
Когда-то, в иной жизни, под небом, где звёзды сияли, как осколки небосвода, я растворялся в таких мгновениях. Смешно вспоминать… Тогда мне не нужно было ни царство, ни власть, чтобы чувствовать себя живым.
Вдруг тишину разорвал хриплый кашель, смешанный с шарканьем шагов. Я приподнялся на локтях, вглядываясь в сумрак. Из-за двери на задний двор вывалился сторож, чья фигура, грузная и расхлябанная, напоминала мешок с картошкой. В руке он сжимал бутыль с брагой, что, верно, стащил с кухни.
— Ох, малец… — пробормотал он, заметив меня, и, покачнувшись, попытался выпрямиться, — Не спится, да? Звёзды, поди, смотришь?
Он махнул рукой к небу, что заполонили лишь тяжёлые тучи, словно сшитые из пепла. Не удержав равновесия, сторож споткнулся о корень, торчащий из земли, и с комичным воплем рухнул на траву, расплескав брагу. Бутыль, звякнув, покатился к моим ногам, и запах перегара ударил в ноздри. Я не сдержал усмешки.
Он попытался встать, но лишь перекатился на бок, бурча себе под нос. Его короткая бородка дёрнулась, когда он, наконец, сел, глядя на меня с хитрецой.
— Не смейся, пацан, — сказал он, подмигнув, — В твои годы тоже звёзды считал… пока не понял, что они пустые. Нет в них ничего…
Он потянулся за бутылкой, но я пнул её чуть дальше. Сторож замер, его глаза расширились, и он издал такой обиженный хрип, что я чуть не расхохотался.
— Настырный ты, — почесал он за ухом, — Как… звать тебя?
— А то ты не знаешь… — выдавил я.
— Нет… по-настоящему… — он наклонился, и его пьяное бормотание стало почти неразборчивым, — Не Ларс. Знаю. Она знает, — он показал на кухарку, чья фигура угадывалась за мутным кухонным окном, — Господин… не видит истины.