Наконец, мой взгляд упал на бумажку, совсем позабытую мной. Вертел её так и этак, возвращаясь к ней снова и снова. Символы не складывались. Сверял их с изученными, подбирал звуки, шептал вслух. И только поздней ночью, когда веки уже слипались, мозаика сложилась:
«Твоя речь стала лучше, сын».
Три дня минуло, и вот уже девять суток я томлюсь в этом доме, что кажется мне клеткой. В последние дни старик затих, словно буря, ушедшая за горизонт. Он не заговаривает со мной, не смотрит в глаза — лишь его молчание висит в воздухе.
Освоил почти весь алфавит, зубря его с утра до ночи, пока символы не начали танцевать перед глазами. Чтение, к моему удивлению, даётся легко: я разбираю набор символов в слове, ищу его в словаре и, найдя, вбиваю в память, повторяя, пока оно не осядет в разуме. Если слово ускользает — повторяю снова.
Вернувшись со скудного ужина, где каша была водянистой и пресной, я лёг на кровать, повторяя слова в уме. Жду пока дом утонет в тишине. Шумы стихают. Подхожу к окну, чья рама кажется нерушимой. Встав под углом, вглядываюсь в узкую полосу улицы, видимую сквозь стекло. Она была пустынна. По ночам здесь бродит лишь разного рода шваль.
Взяв лампу и словарь, скользнул между ветхой одеждой в потайную комнату. Слабый свет лампы озарил её тесные стены, и пыль, что витала вокруг, тут же забралась в горло, заставив меня откашляться. Поставил лампу на стол. Взял в руки небольшой дневник, обтянутый кожей. Он манил меня больше всего остального, ведь лишь его надписи я мог разобрать. На других иная письменность.
Вглядевшись в обложку, медленно разобрал символы. «Записки жизни. Ларс Монтер». С трепетом, словно открывая дверь в запретный мир, раскрыл первую страницу.
День 10, месяц Палящего солнца, 542 год 2-ой эры.
Как давно я этого не делал… Помню, лет пять назад я всё время что-то царапал в тетрадке — мысли, мечты, глупости всякие. Потом перестал. Наверно, вырос? Мне ведь уже пятнадцать, в таком возрасте, говорят, не до детских забав. Однако сейчас я хотел бы записывать сюда не свои мысли, а вернее не только их. Я пишу для тебя, мама.
Уже более месяца тебя нет среди нас. Я редко говорил это вслух, ещё до того как ты отправилась в Золотую Бездну владыки Велара, но моя любовь и почтение к тебе огромны. Я буду молиться о том, чтобы твоя душа выкупила себе вечный покой. Я скучаю.
Я приехал к отцу в Монсард. Ужасное и серое место. Его небольшой особняк находится на самом краю «Нижнего города», как они это здесь называют. По-простому — трущобы черни: бродяги, бандиты и всякие отбросы, если вкратце — накипь и осадок людского котла. «Пенки» же находятся выше — в «Срединном городе» и «Верхнем городе». Это как разные районы в нашем родном Флейербурге, правда, здесь проход между ними закрыт, и они поделены по праву крови и влияния, а не только богатства.
Всё-таки когда-то этот город был столицей Керанийской империи, огромной, охватывающей почти всю известную сушу, кроме «Гиблых земель» на севере и других туманных частей мира. Однако ныне этот город просто груда старых и мрачных камней.
Встреча с отцом прошла холодно. Он просто подошёл, потрогал моё плечо, словно проверяя, из чего я сделан, и, не меняясь в лице, сказал: «Быстро растёшь». Что глупее можно было проронить в такой момент? Конечно, я вырос! Прошло десять лет с тех пор, как вы разошлись, когда я был ещё малышом, едва достающим до стола. Я только улыбнулся, не зная, что сказать. А что мне ещё оставалось?
Когда мы зашли в его дом, я почувствовал какой-то спёртый запах¸ будто тот совсем прогнил. Он, должно быть, заметил, как я сморщился, и пробормотал: «Тут надо прибраться». Он кликнул какую-то женщину — служанку, наверно, — и велел ей убрать. Как будто уборка могла прогнать эту вонь…
За столом, пока мы ели, отец пару раз спросил, как я. Сухо, как будто по долгу, он выразил соболезнования о твоей смерти, мама. Его слова были пустыми, и говорил он так, будто кто-то заставил его, а на деле ему всё равно. Мне это не понравилось.
Когда трапеза закончилась, мы встали, и я случайно задел бокал. Он полетел к полу, но… вдруг застыл в воздухе. Я ошарашенно уставился на отца. Его лицо… менялось: сначала удивление, потом будто бы злость, и наконец широкая улыбка: «Ничего страшного, сынок, — сказал он, скаля зубы, — Для меня это пустяк». Я отвернулся и задал вопрос про свою комнату.