Резким движением я хватаю его за горло, и мои пальцы сжимаются, словно стальные тиски. Поднимаю вверх и слышу крики матери и плач сестёр. Мольбы рвутся в воздухе, не достигая меня.
Клавдий потрясён, он рвётся встать, однако моя воля вдавливает его в камень так, что кости трещат.
Надо сдержаться, а то его размажет.
Я смотрю на лицо мальчишки, болтающегося в моей хватке. От удушья он покрывается краской. Та твёрдость, что была в нём испарилась. Теперь он боится. Руки пытаются разомкнуть мои пальцы. А я лишь наблюдаю как жизнь в глазах юнца меркнет. И в тот миг, когда сознание начинает ускользать из него, я с силой пробиваю его грудь.
Рука проходит насквозь. Сердце, ещё трепещущееся, зажато в моей кисти. Чувствую последние, увядающие удары, вижу как тьма застилает его взор. Он уже мёртв.
Деспина воет. Сёстры рыдают. Клавдий, сломленный, весь трясётся. А я откидываю тело мальчика в сторону. Сердце угасло.
— Ты чудовище! — выкрикивает мать, прервав свой плач.
Она пытается подняться. И я ослабляю гнёт своей ауры, и она, точно выпущенный из клетки зверь, бросается на меня с отчаянным криком. Вмиг перехватываю её руку и выкручиваю с такой силой, что она оказывается спиной ко мне. Моя аура вновь сгущается, обволакивает её. Она не может и шевельнуться.
— Я чудовище? — наклоняясь к её уху, и заплаканные глаза мечутся в панике, — А кто сделал меня таким? Знаешь ли ты, знатная тварь, что я когда-то был таким же как твой сын? С первых дней жизни, сами того не сознавая, из меня лепили то, что ты видишь. Они все думали, что буду покорной пешкой, что яд, который изрекал его поганый рот, достаточно промыл мне разум. Но тёмная сущность его не будет досаждать мертвецам, ведь у него более нет языка. Конечно, ты знаешь. Я показал вам всем.
— Агх-а… — захрипела она, когда моя рука сжала ей глотку.
Рывок. И её крик обрывается навсегда. Кровь хлынула яростным потоком, мои руки по локоть в алой влаге.
Дочери захлёбывались своими слезами. Ослабив гнёт ауры, позволил телу их матери рухнуть. И она, хватаясь за гортань, скрутилась на полу, точно младенец в утробе.
— Великий Кесарь, пощадите хотя бы моих дочерей! — завопил Клавдий.
— Ты смешон… — холодно ответил я, встав над двумя молодыми девушками.
Плач их прекратился, и они застыли, словно трагичные статуи. Лица их замерли в немой мольбе.
— Тогда я даже не был деспотом! Мой отец тогда правил! Я лишь… Прошу, пощадите их… — его голос истончился до шёпота.
— Ты исполнял его волю. Ты думаешь, я забыл? Как вы жгли меня живьём, чтобы проверить стойкость моей кожи? Как топили в кислоте? Как морили голодом? Почему же ты не пощадил меня, Клавдий?
Он сокрушённо склонил голову.
Заметив мой взгляд, дочери Клавдия вздрогнули. Они стояли на коленях у моих ног. И я поднял руки прямо над их головами, и моя аура, тёмная и беспощадная, скопилась вокруг них. Одним лишь желанием свернул им шеи — быстро, безболезненно. Мгновенная тьма поглотила их жизни.
Клавдий тихо рыдал, распластавшись на полу. Его тело сотрясалось от горя.
— Как долго я к этому шёл… Тридцать лет минуло с того дня, когда вырвался из вашего заточения. И сейчас отплатил тебе. Жаль, твой дряхлый старик и брат сгинули прежде, чем я добрался до них. С наслаждением выдирал бы из них кость за костью. Потихоньку.
— Ты чудовище, как она и сказала… — прохрипел Клавдий, — Мы, при всей нашей жестокости, не сравнимся с тобой. Делали это из нужды, а ты действуешь как зверь…
— Нужды? — рассмеялся я, — Не было никакой нужды в моих муках. Лишь прихоть и амбиции твоего отца. Помнишь, что было за пару дней до моего побега? Ты явился ко мне, скрывая лицо, и твой визит разжёг ненависть в моём сердце, вечный огонь, преследующий меня до сих пор… Если бы я мог тогда, как зверь, схватил бы тебя за горло и перегрыз его. Подобно чудовищу, коим ты меня называешь.
— Будь проклят тот солдат, что помог тебе… — со злобой выплюнул он.
— Знаешь, ты умрешь за мои муки… — прошептал я, — Но твоя семья… Это плата ему. За обещание, которое я не сдержал.
— Проклинаю тебя! — его глаза вспыхнули, — Надо было убить тебя тогда! При первом же взгляде полным злобы! Господи! Я должен был приказать ему расправится с тобой! Убить. Убить… — он повторял это слово, словно заклинание, заливаясь слезами.