Сердце моё обливается горечью всякий раз, когда я думаю о той мучительной агонии, которую ты пережила, мама. Я никогда не прощу этот огонь. Никогда.
Пролистал дневник, прикидывая сколько времени уйдёт на расшифровку. Текст обрывался, не доходя даже до середины тетради. На последней странице… Два слова… До самого края…
ОН ЗНАЕТ. ОН ЗНАЕТ. ОН ЗНАЕТ. ОН ЗНАЕТ.
Символы, неровные и размашистые, кричали с бумаги. Начавшись у верхнего края, они в четыре строки достигли низа. Перевёл дату над этим отрывком. Её начертание несло тот же безумный оскал: «День 43». Ни года, ни эры, ни даже месяца.
Что произошло? Кто «он»? Старик?..
И 43-й день… На Терре, среди цивилизованных обществ, всё просто: двенадцать месяцев, каждый ровно по тридцать дней, делят год на четыре равных сезона. Летоисчисление течёт непрерывно, без разрывов и «эр». А здесь…
«Ларс Монтер…» — прочёл я на потёртой кожаной обложке. Голова откинулась назад, дыхание стало тяжёлым, и взгляд невольно скользнул к потолку, где из щели свисала петля — молчаливая, зловещая. Что же с тобой случилось, Ларс Монтер? И чего опасаться мне?
Потерев глаза, снова сгорбился над дневником, возвращаясь к его страницам. Не прошло и двух минут, как я услышал странный шум, доносящийся сверху. Он затихал, вспыхивал вновь, и я медленно поднялся на стул. Воздел лампу над головой. Желтый свет облизывал потолок — тёмно-коричневый, местами чёрный, прогнивший.
Вдруг писк, пронзительный и резкий. Привстал на цыпочки, вытянулся, и свет выхватил из тьмы нечто — быстрый блеск двух крохотных глаз-бусинок. Они сверкнули в щели, из которой свисала та проклятая петля.
Сердце стукнуло, но в тот же миг бусинки исчезли. Растворились в чёрной бездне, будто их и не было. Вокруг тишина.
Усталость сковала кости. Ночь уже глубокая. Стоит отдохнуть…
Захлопнув дневник и потянувшись, поднялся, прикрыл дверь потайной комнаты и повернул краник лампы. Свет угас. Комната утонула во мраке, лишь холодные лучи луны, пробиваясь сквозь стекло, рисовали на полу серебряные тени.
Вечером следующего дня, вернувшись с трапезы, я замер у окна. Закатное небо Монсарда накинуло багровое покрывало на землю. Подо мной ещё гудела кухня — кухарка возилась с посудой. Громкие причитания выдавали того, с кем она бранилась. Я ждал, когда дом погрузится в сон, чтобы вновь окунуться в дневник.
За окном, на улице, пропитанной пьяными криками, сновали бродяги. Мордобойство вспыхивало время от времени, скрашивая мою скуку, а потаскухи, с глазами пустыми, зазывали прохожих. Таков он есть «Нижний город» — пасть Монсарда.
Сидел на шатком стуле, купаясь в слабых закатных лучах. Только в это время дня и в этой самой точке Монсард позволял теплу коснуться меня, и я, откинув спутанные, отросшие волосы, отдавался ему целиком. Смотрел на прохожих, что телепались по улице, пока взгляд не зацепился за одну фигуру.
На ней мантия — голубоватая, добротная, — сияла чужеродной чистотой. Женщина, стройная, с гордой осанкой, склонилась к ребёнку, которого вела за руку. Мой взгляд прилип к девочке. Её золотистая копна волос струилась по спине.
Дыхание сбилось, сердце заколотилось, и я прильнул к окну.
За миг до того, как они скрылись за углом, девочка резко повернула голову, и её сияющее, радостное лицо ударило меня под дых.
Рухнул на стул. Хлипкие ножки жалобно скрипнули. Разум захлестнули вереницы образов — воспоминания, что запер в глубинах души. И лицо человека, кому остался должен. Варон, я…
Клятвопреступник…
Лицо утонуло в ладонях. Глаза желали излить многое, но я не позволял.
— Это была она, — процедил сквозь зубы.
Эйрин. Её лицо, улыбка, золотые волосы — это была она.
Монсард растворился в этом знании, и разум канул в безжизненность. И лишь один единственный вопрос, холодный и острый, как кинжал: