— Стул упал.
Она обвела комнату взглядом. Заметила стул, валяющийся на полу. Лицо её застыло в суровом презрении.
— Почему ты до сих пор не спишь?
— Я читал.
— Как будто от твоего чтения есть толк, голодранец, — закрывая дверь, вдруг замерла, поморщившись, — Сейчас же ложись спать! Завтра важный день.
— Важный… день?
— Ритуал Очищения Грехов перед Орном, — хмуро пролепетала она, — Где тебя воспитали, что ты не знаешь?
Новость о ритуале ударила под дых, но я лишь слабо кивнул. Сперва надо понять, что к чему.
— Спасибо… Элси, — произнёс я, всмотревшись в её лицо.
Хмурая маска, которую она натянула, треснула, обнажая удивление. И ломкие волосы, поймавшие слабый лунный свет, блеснули сединой.
— Ты знаешь моё имя?
Всё-таки она та, о ком писал Ларс. Но сколько прошло лет, чтобы время так её изуродовало? В дневнике — женщина с тёплой улыбкой и блестящими тёмными волосами. Передо мной — лишь её тень, подобие.
— Откуда знаешь? — голос был ломким.
Старик никогда не звал её по имени — ни за трапезой, ни в своих приступах бреда. От Ярвина его я также не слышал. Но всё же, если скажу что от него — может и поверит. Но… Если искать из этого выгоду. Можно сыграть партию получше, посеять семена.
— Слышал… во сне.
— Во сне? — выдохнула она.
— Да, очень странный сон… — пальцы коснулись лба, — Кто-то звал тебя по имени. Кто-то молодой… Просил передать что-то. Я не расслышал…
Лицо кухарки побледнело. Грудь замерла, будто дыхание покинуло её.
— Ложись спать, — пробубнила она и ушла.
Утренний свет лился в комнату. Я очнулся, но приходил в себя долго. Объятия постели так манили после бессонной ночи, что пришлось напрячь всё имевшееся в теле упорство.
— Ты узришь Его сегодня…
Вздрогнул. Потёр глаза. Передо мной, на шатком стуле, сидел старик. Вид его был серьёзен, брови напряжены.
— Отец… — выдохнул я.
— Вставай. Нам пора.
Вскоре его шаги затрещали в коридоре. Я оделся и пошёл следом.
Старик сел на привычное место за столом. Я занял своё. И он сложил руки в молитве. Слова, возносимые к Орну, почти не отличались от привычных. Но к ним прибавились новые — длинные, тяжёлые фразы о грехах людских и их искуплении.
ГРОМОВОЙ ГУЛ
Схватился за уши. Но звук будто проникал сквозь руки, в самую голову. Крепкая костлявая рука схватила меня за плечо и поставила на ноги. Потянула за собой.
Мы стояли у парадной двери. Старик взялся за ручку, и Элси подала ему плеть. Грубые волокна — истёртые, заплесневелые — казались пропитанными годами боли.
— Куда мы идём? — стиснул кулаки.
— Скоро узнаешь, — он перевёл взгляд на дверь, — Твоя чёртова мать приучила тебя к худшему из богов, к торгашу без чести. Я не должен был мириться с вашим побегом все те годы. Надо было гнаться за ней, вернуть тебя домой. Но ничего… мы всё нагоним, Ларс.
Стены дома и сам мир вокруг сотрясался. Вновь сжав уши, я взглянул на старика: его голова склонилась в трепете, а рука, крепко сжимавшая плеть, побелела.
Он потянул ручку. Проём разверзся, будто врата в бездну. Небеса, затянутые тучами, рвались завораживающими алыми отблесками. И в этот миг небосвод стал полотном бога, работой величественного художника.
Мы шагнули вперёд. Пыль Нижнего города заскрипела под ногами. Подле и напротив нас вытянулись вереницы людей. Их лица застыли в первозданном ужасе, а дверные проёмы их домов оголяли убогие внутренности.
Элси вышла следом, но замерла позади. Дверь осталась открытой. В шагах пяти слева стоял Ярвин. Сегодня он был трезв и серьёзен.
Люди вокруг начали снимать верхнюю одежду. И старик расстегнул грубую рубаху, сбросил её с плеч резким движением, обнажив осунувшееся тело. Его мрачный взгляд впился в меня, внимательный, выжидающий. Я понял, чего он ждёт.
Стянув серый кафтан, ощутил, как холод коснулся кожи. Поначалу он был лёгким, едва заметным, но вскоре мерзлота, обхватившая меня, приняла мучительную леденящую форму.