В стороне раздался плач. Девочка лет двенадцати, сжавшись от холода и ужаса, заливалась слезами. В тот же миг размашистая пощёчина свалила её на землю. Голосок смолк. И женская рука грубо схватила её, рывком подняла. Девочка застыла, парализованная страхом.
Мы стояли. Время тянулось, как вечность. Тело дрожало под ледяным ветром, что продувал улицы Нижнего. Старик был неподвижен — словно высечен из камня. Вдруг рухнул на колени. Вытянул руки в стороны.
Необъятная твердь будто обрушилась на плечи своим алым светом, колени подкосились, и я, со скрипом повалился на них, вопреки своей воле.
— О Владыка Орн, покровитель Монсарда и людей старого мира, ныне Первого дня месяца Последнего Урожая прими нашу кровь, и плоть, и душу нашу как плату за твою милость!
Высоко вознеся руки к небесам, жрец в белоснежном балахоне стоял по среди улицы меж двух верениц верующих. Голос был громоподобный.
— Мы жалкие люди твои, а ты бог наш! Мы рабы твои, а ты хозяин наш! Мы грязные дети твои, а ты почтенный родитель наш! Двери открыты, люд склоняется пред тобой, радуясь твоему присутствию в их домах! Наблюдай же за истязанием нашим, Владыка!
Жрецу поднесли шкатулку, величественно открыв которую, он достал из неё кинжал с красочным орнаментом. Кромка его вспыхнула нежно-розовым.
Служитель показательно обсмотрел клинок с обеих сторон. Затем, без промедления, приставил клинок к ладони и резким движением рассёк кожу. Суровая маска сорвалась лишь на миг. Тонкая струя потекла по ладони, исполосанной шрамами, и кучные капли окропили землю.
Небеса разверзлись неистовым воем, надулись словно пузырь: какое-то отвратительное бурление происходило за тучами, покрывшими весь небосвод. Зрелище напоминало собой вздутые трупы, испускающие звуки, от которых желудок сжимался в рвотном спазме.
Весь люд вокруг находился в странном, но столь едином для всех чувстве наблюдения за чем-то великим. Каждый знал: их бог здесь. Небеса — свидетельство его полной и безграничной мощи. В сердцах возгоралось горделивое чувство превосходства над теми, кто верует в других богов. Я не раз пользовался этим.
— Да светится имя твоё, Орн… — прохрипел старик, — Позаботься о моей семье… Найди им место в своём Вечном Походе…
Семье? Вечном Походе? Что он…
Жрец пробубнил что-то себе под нос, вытянул руку выше к небу, устремив её в бурлящие тучи. Мгновения тянулись. Толпа молчала, ожидая приказа Владыки.
Вдруг беспорядочная небесная масса застыла. Бурление стихло. Тёмные тучи расступились, и густой багровый свет хлынул на землю, ослепляя глаза.
Крик разорвал тишину. За ним — ещё один. И скоро весь Нижний утонул в человеческом вое. Скрежет плетей, рассекающих воздух, царапал разум, а яростный ветер своим дуновением доставал до самой души.
Кровь брызнула мне в лицо. Я провёл по нему дрожащей рукой — понял, откуда она. Ещё одна волна окропила меня, оставив россыпь алых пятен на моих портках. Спина — израненная, сочащаяся кровью — превратилась в месиво. Кратеры тянулись до поясницы. Раз за разом старик хлестал себя плетью.
Знакомый крик. Девчонка — та, что рыдала ранее — дёргала головой. Её глаза метались меж буйства. Она зажала рот ладонями. Помертвела на вид.
Вдруг — кисть. В ней — окровавленная плеть.
— Возьми, — пробубнил старик, — Сделай, что должно.
— Не хочу…
— Ларс… — склонился он, плечи и бока окрасились красным, — Я забочусь о тебе, стараюсь быть отцом, которого у меня не было. Делаю всё, чтобы перековать тебя в достойного человека. В того, кем я мог бы гордиться… — глаза смягчились, взгляд сделался угрюмым.
Тонкие, еле заметные ручьи высвободились из глазниц. Проложили путь по морщинам до края челюсти. Влага срывалась одинокими каплями, мчащимися к пропитанной кровью почве.
— Когда-нибудь… — хрипнул он, — Мне больше не придётся извиняться перед тобой, сын.
Я не мог шевельнуться. Рвался, тужился — но воздух вокруг был тяжёлым.
СВИСТ
Острая боль резанула спину. Плеть вгрызлась в плоть, и её конец, неестественно изогнувшись, полоснул мне по щеке, чуть не задев глаз. Влага окрасила половину лица.
Взор утонул в чарующем небосводе. Почтение какое они внушали всякому жителю этого города, я прочувствовал на своей шкуре. Каждый визг плети, тянувшаяся за ним боль, высасывали из меня силы.