— Нет-нет, подожди, Каргус! — выдавил он, и голос сорвался в неровный хохот. — Ты же шутишь, правда? Хорошо, юнец, ты меня подловил! Я даже поверил тебе сперва! Мол, смотри, Нервий, мне никто не указ. Типичные детские игры, да? Правда… ты сейчас так на меня смотришь, что…
Он осознал: его хохот и слова… бессмысленны. Ростки горькой истины пробивались сквозь упрямство, как сорняки. Этот ребёнок серьёзен! Его слова — не игра.
Нервий вскочил. Руки, полные бойкой, почти безумной энергии, метались в стороны.
— Невозможно! — закричал он. — Я ухаживал за тобой долгие годы! И вот как ты мне платишь?! За всё, через что я прошёл ради тебя?!
Он то замирал, сжимая кулаки, то срывался в беспокойное хождение. Изрыгал проклятия. Хищный взгляд падал на мальчика — и сердце вновь вспыхивало злобой. Глаза блестели влагой. И такая странная смесь чувства покинутости, тревоги и какого-то предательства довлела над ним, что он долго не мог совладать с собой.
Когда он начал остывать, разум вдруг озарила идея.
Если не страх, то соблазн.
Нервий присел на край койки. Плавно. Не спеша. Голос, хриплый от недавнего гнева, вновь прозвучал с приятной мягкостью:
— Каргус, послушай меня внимательно, — каждое слово было выверено, как шаг по тонкому льду. — Знаю, ты злишься. И у тебя есть причины на то. Но подумай, что я могу тебе дать, если ты сделаешь правильный выбор. Разве это жизнь? — он развёл руки в стороны, — Эта проклятая камере, где сырость и мрак — твои единственные спутники. Я могу предложить тебе больше. Гораздо больше. Представь: свобода, Каргус. Не просто щель в этой клетке, а настоящая жизнь на воле. Тебя будут уважать, восхищаться тобой и… любить.
Он замолчал. Глаза искали в лице мальчика малейшую трещину, искру интереса, что можно раздуть в пламя.
И он заметил. Задумчивый взгляд.
— Знаю, ты думаешь, что я лгу. Но вспомни, как я старался ради тебя все эти годы. Помнишь, тёплую одежду, когда было холодно? Сыр и душистый хлеб, что я приносил? Ты ел их с таким наслаждением. — Он ласково улыбнулся. — Я ведь ценю и люблю тебя, как никто другой. Всё, что от тебя требуется — проявить смирение. В этом нет ничего постыдного, мой мальчик. Смирение — великая добродетель, качество хорошего человека. А ты ведь хороший, правда, Каргус? Ты особенный... И когда тот человек вернётся — склони голову. Не смотри в глаза. Покажи уважение, коему я учил. Это так просто, Каргус. Неужели ты хочешь остаться здесь навек? Дай мне шанс, дитя. И я открою тебе двери.
На миг мальчик заколебался.
Свобода… Увидеть мир… А если не лжёт?
Нервий жадно ждал его слова. Он сказал всё, что мог. Страх и азарт сковали его. И он видел, как природный дух мальчишки, который он годами пленял, теперь вырвался на свободу и бойко бился, сопротивляясь новому пленению. Во взгляде мальчика он лицезрел совершенно новое «Я» — холодное и непокорное. Это более был не тот слабый мальчишка.
— Нет, — сказал он твёрдо, — Ты хочешь отдать меня в жертву. Я не верю тебе…
Пухлое лицо вытянулось в глухом бессилии. Он закрыл его руками, опершись локтями о колени. Тело сгорбленное, как у старика. Отягощённое грузом поражения.
Казнь нависала над ним. Неумолимый клинок занесён над самой шеей. Каждое мгновение жизни отныне приближало к мучительной гибели. И нутро заскрежетало, доставляя ему страдания.
Он убрал одну руку. Ладонью другой закрыл рот и кончик носа. Взгляд — тяжёлый, бессмысленный — упал на мальчика. Ни злости. Ни желания перехитрить. Только опустошительно чувство.
С трудом поставив себя на ноги, он захлопнул за собой дверь. Повернул ключ.
По коридору шёл отрешённо, весь какой-то сжавшийся. Внезапная волна головокружения — и он уткнулся лбом в холодную стену. Взор мутный, горло пересохло, мышцы ломило.
Со временем стало отпускать. Дыхание вернулось в нужный ритм. Мысли выстроились в стройный ряд. Он придумал выход. Единственный возможный путь, оставшийся у него.
Отпрянул от стены и пошёл дальше по коридору.
***
После ухода Нервия на душе у мальчика сделалось невыносимо тяжело, точно каменная плита легла ему на грудь. Он понял — пути назад нет. Мосты, что связывали его с прошлой покорной сущностью, сожжены. И сердце его теперь грубо и сухо.