Голод и жажда не тревожили. Они отступили под гнётом способности. Мальчик взглянул на руки — тонкие, почти прозрачные, будто слабый лоскут кожи натянутый на хрупкие кости. Он не пил и не ел уже дни. А может и неделю?.. Должен был иссохнуть, умереть в медленной агонии, но жизнь, упрямая и неподатливая, всё ещё теплилась в нём.
Но зачем мне жить? Ради чего стоит дышать?
Череда искажённых образов. Галопом перед глазами. Картины поверхности. До чёртиков нелепые и оторванные от реальности. Природа во всём её великолепии не могла вспыхнуть в сознании. Лес? Просто большая кучка деревьев. Небо? Бесконечная пелена непонятного цвета. Реки? Лужи, что текут неизвестно куда. Его воображение, скованное стенами «Возрождения» не могло охватить всей великой широты мира, коего он никогда не видел. Мира, полного красок, звуков и свободы, от которой схватывает сердце.
Мысль о воле так яро завладела им, что он, подстёгнутый ею, вскочил с койки, подошёл к двери и вцепился в ржавую ручку. Он дёрнул её раз, другой, туда-сюда, с отчаянной силой — но дверь не поддалась. Щелчок замка, что последовал за уходом Нервия, всё ещё звучал в ушах. Ростки ненависти загорелись ярким пламенем. Нервий, некогда близкий, был теперь ненавистен. И мальчик более не старался подавить эту злобу. Ему казалось, что тот заслужил подобное.
Рухнув обратно на койку, он направил свой взор в потолок. Где-то там, за этим холодным, непроницаемы сводом была поверхность — мир, полный красок и солнечного света, о котором он знал из обрывочных рассказов предателя. Cердце, огрубевшее от боли, сжалось от жгучего осознания: он имеет право лицезреть этот мир, вкусить его плоды, вдохнуть воздух, не отравленный затхлостью. Целая жизнь, украденная у него, и желание обладать ею, огромное, как великая буря, что сметает всё на своём пути.
Он смотрел на потолок, заворожённый, словно глядел сквозь камень — туда, где небо сияло, а мягкая трава колыхалась под ветром. Он не знал, насколько глубоко под землёй погребён, сколько слоёв камня и мрака отделяют его от поверхности, но это неизвестность лишь манила его. Амбиция вырваться, сбросить оковы и стать свободным — всё, что ныне занимало его ум.
— Как ты, малыш? — шагнул в камеру Варон Руис.
Мальчик, погружённый в свои мечты, не услышал ни скрипа двери, ни щелчка замка. Он резко вскочил, полусидя на койке, и уставился на мужчину широко раскрытыми глазами. Разум был словно в горячечном бреду, где реальность и грёзы сплелись в узел.
— С тобой всё хорошо? — повторил Варон с толикой беспокойства, — Ты словно увидел духа или какое чудовище! Неужто я так плох собой? — подмигнул он.
Мальчик моргнул, пальцы невольно сжали край койки.
— Да… — выдавил он неуверенно.
Варон, неправильно истолковав ответ, удивлённо скривился. Показалось, словно мальчик поддразнил его.
— Просто думал о поверхности, — потёр малыш затылок.
— О чём? — Варон озадаченно вскинул бровь и опустился на угол койки.
И вдруг некая болезненная параллель кольнула мальчика. Варон сидел в точности там же, где незадолго до этого восседал Нервий, но сходство заканчивалось на этом.
Нервий, с его сутулой осанкой, бледным, нездоровым лицом и стеклянными глазами был подобен беспокойному духу. Варон же, пылающий жизнью, с широкими плечами и кожей, тронутой солнцем, источал силу, как раскалённый уголь — жар. Его глаза, тёплые, но острые, будто видели мальчика насквозь. И тот испугался. Замер, уставившись на мужчину.
Разум отчаянно пытался понять, что скрывается за этим визитом. Руки пробила дрожь. Дыхание спёрло.
Очередное предательство? Снова боль?
Варон вздохнул. Намеревается что-то сказать. Малыш заметил это. И, словно защищаясь, выпалил:
— Зачем ты пришёл?
— Решил проведать тебя, — начал тот, удивлённо сверкнув очами, — Сегодня на дежурстве. Должен стоять у твоей двери до самого вечера. Всё начальство отправилось на ритуал долголетия деспота Северия, почти вся стража там, охраняет аристократию и священнослужителей. Меня оставили за старшего — кому-то же надо следить за порядком. Вот я и нашёл возможность зайти. — Он слабо улыбнулся.