Мчался так долго, что ноги принесли его к крепостной стене, охватывающей ремесленный район Ромау. Там, у подножия стены силы покинули его, и он рухнул на землю. Тот мастер был из них. Прокажённых. В этом не было сомнений. И он не найдёт его здесь. Мальчишка облегчённо вздохнул, вырвавшись из лап этого зверя.
Шли дни, затем недели, что сливались в месяцы. Варон, отвергнув бродяжническую жизнь, поступил на постовую службу. Был направлен на восток. Рослая фигура, необычная для юных лет, и рано выступившая щетина, позволяли ему сойти за взрослого. Защищал заставы от варваров, видел бесчеловечность и ужасы войны, но никогда… Ни перед кем не испытал он того всепоглощающего страха, что сковал его в ту ночь юности.
Ведь сколько не тренируйся — тебе не победить. Сила некоторых из них, нечеловеческая, неподвластная никому, могла обратить в прах целую армию, стереть с лица земли свирепое войско. Такое могущество поистине ужасает душу.
Взгляд Варона впился в облупленную стену. Закончив рассказ, он ощутил, как воспоминания вонзились в его душу, пробуждая тревогу, что таилась в груди все эти годы. Тишина в комнате стала вязкой и тянущейся.
Мальчик сидел неподвижно. В его голове, точно в бурном вихре тёмных туч, клубилась груда мыслей:
Он был такой же как я? Тот мастер? Имел дар… Варон выжил в той ночи, но все остальные погибли. А я… ведь я не такой, как тот мастер?..
— Нас все боятся? — голос мальчика вспыхнул настороженно.
— Боятся? — Варон повернулся, напряжённая улыбка дернулась. — Это не просто страх, малыш. Это ужас. Первобытный, цепенящий. Из которого, как из чёрной земли, прорастает ненависть. Люди ненавидят то, что их пугает. Это их способ унять дрожь, заглушить чувство, что они — добыча. Ты просто не знаешь… — осёкся он.
— Чего не знаю?
— Я помню много историй… — неуверенно начал Варон, взглянув на мальчика. — Такое случается. Поверхность, как ты её зовёшь, — место безжалостное. И люди там такие же. Знаешь ли ты, что Прокажёнными бывают лишь простолюдины? Ни один аристократ, укрытый в своих чертогах, не был отмечен этой силой — по крайней мере, я о таком не слыхал. Словно само небо обходит их стороной… И потому эти «проклятые дары» клеймят нечистыми, мощью демонов, что, говорят, гнездятся в ваших душах. Простой люд ненавидит вас не меньше, чем знать, — а может, и больше…
Варон застыл. В глазах — тень давних кошмаров. Взгляд скользнул на сырую стену, где капли влаги, точно слёзы, стекали.
— Я видел, как убивали таких, как ты. Даже детей. Ведь бывает, младенцы рождаются с даром, что виден с первого вздоха — глаза, горящие, как угли, или кожа, что мерцает во тьме. Тогда селяне не ждут: топят их в реках или душат в колыбелях. Иногда это делают родные, чтобы смыть позор. Иногда соседи вырывают дитя из рук матери и… убивают. Но это редкость. Чаще сила пробуждается позже, когда ребёнок подрастёт — между пятью и девятью годами. Не знаю, почему так, — может, воля небес или их насмешка. С рождения моей дочери я молю саму судьбу, чтобы эта напасть обошла её стороной. Ей уже минул тот возраст, и она — обычная девочка. За это я благодарю небеса, какими жестокими они ни были подчас.
Слова Варона о дочери — о его мольбах, дабы она осталась обычной, не тронутой проклятием дара — ранили мальчика. Он ощутил укол зависти.
Почему он не может быть обычным мальчишкой? Без этого бремени? Возможно ли прожить жизнь в покое, будучи тем, кем он родился? Или это лишь призрачная мечта? А что, если выбора нет?
Быть сильным. Быть тем, кого боятся. А не тем, кого травят. Быть зверем — или погибнуть?
— Но разве мы виноваты? — спросил он. — Что рождаемся такими?
— Ты не понимаешь, малец, — Варон взглянул на мальчика, глаза полны суровой правды. — Дело не в вине. Прокажённые — редкость. Но даже среди вас есть такие, чья сила ложится бременем на весь мир. Плоть крепче стали, рвёт цепи, как паутину, кожа — непроницаемый панцирь, что не берут клинки и копья, кости — будто выкованы из нерушимой тверди. Они — воплощение ужаса из древних сказаний. Чудовища, о которых шепчут у очагов, когда ночь глушит все звуки.
— Но у меня не так. — Мальчик подался вперёд, — Я слаб. Беспомощен. Моё тело хрупкое, как и у тебя. — Он сжал тонкую кожу на руке, показывая свою уязвимость.