Оно соскользнуло с пальца и, звеня, укатилось в щель между шкафом и стеной. Я, конечно, кинулся спасать его. Приподнял этот проклятый шкаф, и спина чуть не треснула от этого. Я отодвинул его на ширину руки и выудил кольцо. И тут я замер. Стена, за шкафом… она не была сплошной. Там зияла дыра — в половину моего роста, тёмная, как пасть.
Любопытство захватило меня. Я подвинул шкаф на место, отступил, оглядывая его. С виду — ничего странного, просто старый дубовый гроб. Открыл дверцу, прошерстил каждый угол, ища зацепку, но ничего. Думал опять надорву спину чтобы пролезть в дыру, но в последний миг меня осенило. Схватив стул, я взобрался на него и сунул руку в щель между потолком и шкафом. Пальцы нащупали рычажок. Щелчок — и моё сердце заколотилось от восторга.
Я протиснулся в тайную комнату. Кромешная тьма обняла меня, но свет лампы вырвал из нее стол и стены, испещрённые письменами. В углу, у потолка, болталась петля, её конец терялся где-то вверху. Сердце моё обомлело от этого странного места. Стол был пустой.
Подойдя к стене, я всмотрелся в надписи. Это не был язык керанийцев, на котором общались все местные жители, мой отец и я с недавнего времени. То был язык с юга, державный говор Республики Хеймол, твой родной, мама! Это открытие меня ошарашило.
Надписи рассказывали историю одного человека, пленённого тридцать лет назад, в вихре Междоусобной войны, когда осколки Керанийской Империи рвали друг друга. Он был архитектором. Строил замки для знати, крепости на границах, даже целые кварталы в Хеймоле! После захвата одного из восставших приграничных городов его пленили, вынудили работать в Монсарде на местного лорда Вельмунда Тарнвейга, что мечтал вернуть себе империю. Этот дом — его работа. Он жил здесь. Подкупил рабочих и создал эту полость, свою тайну. Петля в углу — рычаг к люку на чердак, из которого можно выбраться на улицу.
Он писал о слухах, в которых войско Хеймола приближается к городу, и если Монсард осадят, Вельмунд казнит его за знание слабостей города. В тексте он обращается к любому солдату Хеймола, которые неизбежно будут заниматься мародёрством при захвате города, чтобы тот передал информацию о нём выше. Если вдруг он погибнет и не сможет сбежать из города сам, то его семья хотя бы не останется в неведении. В конце своей записи он оставляет лишь своё имя — Варек.
Я стоял, ошеломлённый. Подошёл к петле, почти у потолка. Встав на стул, я ухватился за неё, и пальцы мои дрожали. Хотел потянуть… но не смог. Страх, холодный и липкий, сдавил горло. Что, если отец узнает? Если поймёт, что я копался в тайнах, которых не должен был трогать… Он раздавит меня…
Мои руки ослабли, стул скрипнул подо мной, и я спрыгнул, едва не рухнув. Я — не из таких. Не из тех, кто лезет в тёмные дыры. Я хочу домой, во Флейербург, где твой смех звенел в тёплой кухне… Того города, того дома уже нет. А здесь я лишь мальчишка, что сотрясается от страха.
Вернувшись к шкафу, я захлопнул его заднюю стенку так, что он опять застыл в неподвижности. «Потом, — шептал я себе, — чуть позже потяну за петлю». Но в глубине души знал: не скоро. Может, никогда.
Сел на стул, руки ещё дрожат. Записал это тебе. Но… зачем? Будто ты и впрямь прочтёшь…
Я устал. Пожалуй пойду отдохну.
Мой взгляд снова и снова предательски скользил к той петле, что свисала с потолка. Я хмыкнул над слабостью Ларса, но в глубине души чувствовал тоже самое. Глухое боязливое чувство. Но виски мои сверлило навязчивое желание — рвануть за петлю и вдохнуть глоток свободы.
Привстал. Спину резко ошпарило. Бессильно сполз обратно на стул. Не смогу. Точно не сейчас.
Потолок так насмешливо высок. А я так слаб… одно неловкое движение — и падение вниз… Ныне не выйдет как тогда. Мне некому помочь. Никто не встанет грудью.
Взявшись за дневник, я вновь принялся выуживать слова, сплетая их в смысл.
День 38, месяц Палящего солнца, 542 год 2-ой эры.
Отец странно себя ведёт. Сегодня после обеда, когда я проходил мимо, он внезапно схватил меня за рукав. Его пальцы впились в ткань — и всё моё тело онемело, будто я зацепился за невидимую, могущественную силу. Он долго всматривался в моё лицо, словно вовсе не узнавая меня. Потом просто отпустил и ушёл, не проронив ни слова.
Вечером я разговаривал с Элси. И снова почувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, как свинцовое покрывало. Воздух сгустился, а виски сдавили невидимые тиски. Что-то не так. В коридоре, у двери в его покои, я заметил несколько дорожных сумок. Кажется, он собирается в путь.