— Замолчи! — выдохнула она, всплеснув руками, — Ты останешься здесь! Хозяин не убьёт тебя! Ты его сын!
— Дальше играть эту роль? — мой голос сорвался в шёпот, — Ты сама спятила.
— Следи за языком, — прошипела она, шагнув в мою сторону, — Ещё одно такое слово — и ты очень пожалеешь, юноша!
В её глазах — гложущая досада. Ярость, направленная внутрь себя, за ту слабину, что заставила её распахнуться и выдать всё.
Но ещё более сильное чувство… Ненависть. Она испытывает его ко мне. Потому что теперь в её мутном сознании скребётся сомнение: «Быть может, всё ложь? Если никого вещего сна не было?»
— Хорошо. Замолчу, — хмыкнул я, — Однако улови и держи в уме мои слова. Я выберусь отсюда. С твоей помощью… или без.
Тишина, повисшая в комнате, была плотной. Дыхание Элси стало прерывистым, сипящим — и вдруг я услышал слабое, высокое дребезжание. Оконное стекло мелко-мелко тряслось, издавая этот леденящий звук.
Мощная рука впилась мне в ворот кафтана. Взметнула вверх. Всё во мне сжалось в один тугой, животный узел. Первобытный, слепой страх вспыхнул в груди, а с ним и яростная жажда жизни. Рука с ржавым осколком метнулась сама по себе — не чтобы ударить, а чтобы вырваться, прорезать воздух, расчистить себе путь к существованию.
И тогда раздался Вой.
Не крик. Не человеческий звук вообще. Это был рёв, искажённый такой безутешной яростью и болью, что оконное стекло дёрнулось в раме и взорвалось ливнем сверкающих осколков. Со вторым воплем — дверь с грохотом сорвалась с петель и вылетела в коридор, как щепка.
Я лежал на полу, а Элси металась по комнате из стороны в сторону, переворачивая всё верх дном. Из глазницы её торчал ржавый обломок.
Всё моё тело, забыв о боли, о ранах, о слабости, встрепенулось. Я был уже не собой, а зверем, загнанным в угол, изголодавшимся по жизни. Вскочил на ноги и, не думая, не видя ничего, кроме просвета ночи в развороченном окне, прыгнул.
Руки и ноги изрезались об острые стёкла, торчавшие в раме. Холодный воздух ударил в лицо. И уже в полёте, краем затуманенного глаза, увидел огромную руку, мелькнувшую из окна, чтобы схватить меня. Она захлопнулась прямо за моей спиной.
Врезался в покатую черепичную крышу соседней пристройки. Удар выбил из лёгких весь воздух. Пытался зацепиться, но лишь кубарем, сбивая старую плитку, покатился вниз, сорвался с карниза и шлёпнулся в ледяную, вязкую жижу придворовой грязи.
Боль по всему телу взорвалась в сознании, но ноги уже вытолкнули тело вперёд. Я бежал. За спиной, всё ещё оглушая, рвался тот самый Вой, теперь смешанный с рыданиями — звук абсолютного разрушительного отчаяния. Не оглядывался.
Мир вокруг был лишь размытой полосой стен, переулков и темноты. Я бежал, и в ушах, поверх собственного тяжёлого дыхания, звенела только одна мысль, ясная и холодная:
Выжить. Просто выжить.
Глава 8
Пентарх сидел в глубокой задумчивости. Мгновеньями он бросал взгляды на мальчишку рядом, что сунул руки под свою грязную накидку.
Тяжело вздохнув, он встал. Потёр глаза.
— Пожалуй, я уже…
— Иди, — проронил мальчик, потупив взгляд, — Тебе нельзя… здесь быть…
Варон почувствовал укол. Сердце требовало сказать заветную фразу: Я ещё приду. Но по правде, он этого не хотел. Реальность вцепилась в него. Это опасно. Лучше больше им не видеться…
ЩЕЛЧОК!
Скрежет двери, и в комнату ворвалась стража — пятеро, в кожаных кирасах, усеянных тусклыми металлическими пластинами. Изогнутые мечи блестели в полумраке, а лица, скрытые под шлемами, казались бездушными масками.
Варон Руис замер. Его могучая грудь напряглась, а глаза расширились от неподдельного изумления.
— Что вы здесь… — начал он, но тотчас был перебит.
— Этот вопрос мы зададим вам, пентарх, — в дверном проёме показалась нескладная фигура Нервия, — Вы обвиняетесь в государственной измене. И именем деспота Северия Справедливого предстанете перед военным трибуналом.
Кровь отхлынула от лица Варона. Он стал бледен, точно мертвец. Жизнь его рушилась, и он застыл в оцепенении. Мальчик за его спиной настороженно оглядел комнату, тесно заполненную фигурами в доспехах.