Шон шагал впереди, его тощие плечи были втянуты в себя, а уши, торчавшие из-под грязной рыжей гривы, по-звериному поводились, улавливая шорохи в ночи.
Мои глаза потупились на полуразрушенную крепостную стену, виднеющуюся вдалеке зубчатым призраком. Я кое-что успел пронюхать о Монсарде. Город и правда делился на три яруса: Верхний, Срединный и Нижний. Но и они дробились внутри. Срединный, по слухам, на кварталы и гильдии. Нижний — на шесть районов. Главные из них — Тропа Призраков, где Монсард брал своё начало, и Дозор, что отделял этот бурлящий котёл от Срединного города. Через оба района проходил Хребет — главная улица, взбирающаяся до самого Верхнего города. О нём я ничего не знал. Лишь единицы из здешних бывали в Срединном, а туда, наверх, и вовсе дорога была заказана.
Стена, на которую ныне упал мой взгляд, была творением того самого архитектора Варека, чьи записи украшали стены потайной комнаты. Недостроенная, уродливая, она охватывала два самых северных района Нижнего города — Последний вздох, где было наше логово, и Цепь, где мы сейчас бродили. Дальше она обрывалась на стыке Района Отверженных и Могил Бедняков. Гниющая, как и всё здесь, незаконченная грёза о защите, вот чем была эта стена.
— Ты чего там застрял? — бросил Шон, обернувшись. Его голос был по-детски натянутым, но в нём чувствовалась та же жёсткость, что и у всех здешних, — Халгрим не любит, когда тормозят.
— Не трынди, — огрызнулся я, — Просто думаю.
— Думает он, — Шон хмыкнул, скорчив рожицу. — Думай меньше, Идрис. Тут либо шевелишься, либо подыхаешь. Всегда так жили.
Я промолчал.
Могилы Бедняков. Место, о котором здесь говорили шёпотом, даже среди этих отбросов. Кладбище на самом краю их мира, где закапывали тех, у кого не было ни имени, ни монеты на погребальный обряд. Ходили слухи, что там бродят не только живые падальщики и контрабандисты, но и что-то пострашнее. Я не пропускал такие разговоры мимо ушей. В Монсарде, где само небо могло кровоточить, верилось во всё.
Вдруг Шон споткнулся о вывороченный булыжник и тихо, но смачно выругался. Рука дёрнулась к запястью — потёрла его. Старый, белый и неровный шрам тянулся от ладони к локтю.
— Откуда это? — спросил я.
Шон на секунду замер, затем хмыкнул по своему обыкновению.
— От матери, — бросил он, не глядя на меня, — Раньше тебе не было интересно. Не первый раз же видишь.
— Стеснялся.
Шон взглянул на меня сперва оценивающе, но почти сразу лицо его смягчилось, и он тихо хохотнул.
— Я знаю тебя уже достаточно, чтобы быть уверенным: ты никого не стесняешься, — ехидно кольнул он, — Но это правильно. Дороги расступаются перед наглыми.
— Не такой уж и наглый, — пожал я плечами, — Просто стараюсь брать своё.
— Ага… — выдохнул он, — Только смотри, будь осторожнее, Идрис. Не лезь туда, где нечего ловить. Меньше знаешь, крепче спишь.
Мы двинулись дальше, пробираясь сквозь лабиринт немых, вонючих переулков. В голове у меня всё ещё стоял зыбкий туман после прошлой ночи на стрёме в логове. Но весь этот холод, голод, вечный страх и новые, грязные обязанности выковали во мне способность двигаться, ведь бездействие здесь — смерть, быть внимательным к чужим словам, и к своим…
Шон, кажется, родился с этими правилами, впитывая их с молоком уличной грязи. Он не был любителем пустых разговоров. Его общение обычно сводилось к жестам, взглядам и редким фразам. Меня это устраивало.
По правде, в этой его молчаливой вечной настороженности было что-то успокаивающее. Пока он был начеку, можно было хоть на миг позволить себе думать о чём-то другом.
— Этот курьер… кто он? — спросил я, когда мы остановились у покосившегося забора, за которым начиналась тропа к Могилам.
Мой голос прозвучал громче, чем я хотел, и Шон дёрнулся, будто ему крикнули в ухо.
— Откуда мне знать? — буркнул он, проверив свой нож, — Халгрим сказал, что важная птица. Несёт что-то стоящее. Наша работа — довести его до логова, не задавая вопросов. А там уж Халгрим разберётся.
— А если ловушка? — шепнул я.