Курьер стянул с глаз ткань, шагнул к столу, сбросил свой потрёпанный балахон. Его тело было увешано десятками мешочков, туго привязанных к ремням, что опутывали его, как паутина. Каждый мешочек был набит чем-то увесистым, и ремни врезались в кожу, оставляя багровые борозды.
Халгрим расхохотался, хлопнув по столу, а Кривой и остальные загоготали, но в их смехе сквозило не столько злорадство, сколько мрачное уважение к такой выносливости.
— Ну ты даёшь! — прогундосил Халгрим, вытирая слёзы с глаз. — Выглядишь, как ходячая травная лавка! Сколько ж тут?
— Достаточно, чтобы спина отвалилась, — хмыкнул Курьер, развязывая ремни. Он сгрузил мешочки на стол, и тот затрещал под их весом. — Здесь всё, о чём уговорились. Пыль жизни. Каждая щепотка оттянет кого-то от края могилы. Скоро в городе это будет на вес золота.
Я прислушался, стараясь уловить суть. Пыль жизни? Лекарство? Не понимал сути, но видел, как глаза Халгрима загорелись алчностью. Знал его уже хорошо.
— Деньги будут, когда товар уйдёт, — сказал главарь, похлопав по мешочкам. — Мои люди уже знают, кому это толкнуть. Твой хозяин не против подождать?
— Он никуда не торопится, — размеренно сказал Курьер, — И в тебе не сомневается. Он же знает каков ты, Халгрим.
— А я — нет! — недовольно прогундосил тот, — Дела ведём, но он скрытничает…
— Таков уж его нрав, — пожал плечами Курьер.
Они скрепили уговор рукопожатием. И Жало, ухмыляясь, подскочил с бутылкой мутной браги.
— Эй, кореш, давай промочим сделку!
Второй громила, с бородой, похожей на грязную мочалку, закивал:
— Не отказывайся, друг! Глотнёшь для храбрости — и в путь!
Курьер рассмеялся, отмахнувшись.
— В другой раз, ребята. Глотну сейчас, и хрен кто остановит! Вот разбогатеем — устроим такую пьянку, что ещё неделю будем приходить в себя! А сейчас мне пора — дела не ждут.
Он вновь накинул ткань на глаза, и мы проводили его подальше от логова. Уходя, он повернулся ко мне и Шону, коротко помахал рукой.
— Не пропадите, сорванцы.
С этими словами он растворился в ночи. А мы вернулись в логово.
Халгрим, всё ещё в ударе, хлопнул в ладоши.
— Ну, молодцы, малявки! Вы своё дело знаете. Не зря я вас держу. А теперь давайте жрать!
Он махнул Бороде, и тот притащил котелок с варёным мясом, от которого шёл такой аромат, что мой желудок заурчал, забыв о трёх неделях водянистого супа. Мясо было сочным, с привкусом трав, и я едва не застонал от удовольствия, вгрызаясь в кусок.
Халгрим расщедрился и на пиво — разрешил открыть с десяток бутылок из запасов, что хранились в углу под рванной тканью. Жало и Кривой загоготали, разливая мутную жидкость по кружкам, а подвал наполнился гулом их голосов и звоном стекла.
Шон, наевшись, уронил голову на стол и захрапел, даже не допив свою кружку. Его веснушчатое лицо расслабилось, и в этот момент он казался просто усталым мальчишкой, а не вором. Халгрим, заметив это, потрепал Шона по голове, как щенка.
— Всегда он так, — отхлебнул пива. — Помню, как я его подобрал. Мелкий был, лет десять, пытался стащить мою монету на базаре. Я ему врезал так, что он кубарем покатился, но вместо слёз он на меня уставился волчонком. Я ему говорю: «Хочешь монету? Заслужи». В тот же день отвлёк продавца разговорами, а этот сорванец утащил у него кошель с серебряниками — так ловко, что тот и не заметил. С тех пор в шайке. Первая монета была его.
Халгрим повернулся ко мне, его глаза блеснули в тусклом свете ламп.
— А ты, Косноязыкий, старайся так же. Будешь шустрым — голодать не придётся. В нашей жизни без звонкой монеты — ты пропал.
Хмыкнул, откусив ещё кусок мяса. Его слова меня рассмешили. Но в то же время и задели. С чего он решил, что может учить меня жизни? Давать советы? Какой-то отброс…
— Монета? — я посмотрел ему в глаза. — Это даже не деньги.
Халгрим замер на миг, потом разразился таким раскатистым хохотом, что по стенам поползла пыль. Жало и остальные подхватили, и их гогот смешался с чавканьем.
— Ты наглец, Косноязыкий! — прогундосил Халгрим, хлопнув меня по плечу так, что я едва не подавился, — Не деньги, говоришь? Ладно, дерзи, пока можешь!
Я доел кусок, не отвечая. Признавать не хотелось, но в его словах была своя, кривая правда. В этом подвале, среди грязи и вони, монета по-настоящему была всем. Это был алтарь, на котором приносили в жертву свою душу. А разве я не помню своей прошлой жизни?