Или позабыл ли я совсем, как в первый же день в этом мире зарезал ребёнка за бутыль воды? Я сделал это ради неё… Нет, все маски сброшены. Ради себя. Ведь вода — это жизнь. Монета — это жизнь. И у того, и у другого намного больше общего друг с другом, чем может показаться на первый взгляд.
Ценность. Нужда в них, отмерена страхом, голодом и готовностью убить. Их ценят и за них бьются, режут глотки, предают тех, с кем делили хлеб и кров. Пока вчерашний брат сегодня за горсть серебра вонзает нож тебе между рёбер, в глазах у него читается не ненависть, а простая алчность.
И я думаю… Нет, я знаю. Вся эта борьба за объедки, вся грязь, весь этот смрад подвала и Нижнего города, и надуманное в моей голове великолепие Верхнего города — это лишь разные обёртки для одной и той же человеческой сущности.
Бедняк или богач, мы — голодные звери, что ходят на двух ногах. Делимся на хищников и добычу, придумываем красивые слова для своих животных порывов. Честь. Долг. Любовь. Полная чушь! Истина же проста, как оскал: нам всегда мало. Мало еды, мало власти, мало самой жизни. И эта ненасытность — единственный вечный двигатель нашего мира, подлинный и уродливый человеческий бог, ведущий нас.
Посмотрел на свои руки. Чистые сейчас. Но я помнил, какой оттенок их окрасил всего-то час назад. И, поднимая кружку с мутными пивом, я поймал взгляд Халгрима. Он перестал смеяться, не обращал внимания на остальных. Он просто смотрел на меня своими затуманенными глазами, а я смотрел в ответ. И в его взгляде читалось не прежнее раздражение, а любопытство. Интерес хищника, что учуял в другом подобного себе.
Отпил. Пиво было горьким и тёплым.
Глава 10
Толчок в плечо. Глаза слиплись от похмельного сна. Надо мной маячит веснушчатая рожа Шона. Он трёт кулаками глазницы, будто выскребая из них остатки ночи. Торчащие уши подрагивают, ловя звуки, но подвал тих, как могила — только капает вода в углу да хрипло бормочет что-то Жало, поднимаясь со своего ложа. От него тянет перегаром.
— Идрис, шевелись, — буркнул Шон, зевая так, что я увидел его щербатые зубы. — Халгрим с остальными ушли чуть свет. Поднимайся, пока Жало всю жратву не прикончил.
Сел. Спина ныла от жёсткого тюфяка, пропитанного потом и сыростью. Тусклые лампы едва тлели, а пол чавкал под ногами.
Шон плюхнулся за стол, где уже восседал Жало, ковыряя ржавым ножом в куске чёрствого хлеба. Его глаза, мутные от браги, были красными, как у бешеного пса.
— Чего пялишься, дворняжка? — прорычал он. — Жри, пока я тебе рожу не разнёс. С голодухи злеешь.
На столе стояла миска с бурдой — жидкая каша, пахнущая прогорклым жиром, и пара корок. Не вчерашний пир, но… есть можно. Зачерпнул ложку, стараясь не дышать носом.
Жало вдруг отломил кусок своей корки и швырнул его мне на колени:
— На, жри, тощий. Весь в Халгрима — тоже вечно голодный. Он, старый, говаривал: в шайке никто не голодает один. Халгрим нас держит, стоит над нами, но мы — семья, понял?
Жало был из тех людей, что повторял одни и те же истины с таким самодовольным видом, будто придумал новый закон мироздания. В каждое своё слово он вкладывал назидательную интонацию, с которой учат детей. Кривой на дух не переносил его развязный язык. Даже вчера, когда изрядно нахрюкались, чуть не вцепились друг другу в глотки.
— А сам Халгрим где? — спросил я, глядя в миску.
Жало рыкнул, отрезав кусок хлеба.
— Ушёл с Бородой и Кривым, сопляк. Дела у них. Вернутся, когда я их рожи видеть не захочу. — Он сплюнул, попав в край стола, и ухмыльнулся, показав жёлтые, редкие зубы.
Шон хмыкнул, зачерпнув кашу.
— Не трынди, Жало. Они…
— Завали пасть, малец! С кем базаришь?! — рявкнул Жало, ткнув ножом в сторону Шона. — Я тебе уши отрежу, чтоб не торчали. — Он загоготал и отхлебнул из кружки.
Шон фыркнул, но смолчал. Он знал Жало лучше меня. Судя по обрывочным историям, тот раньше был контрабандистом. Пока его банду не накрыла наёмная стража на главном посту. Корешей перебили, а он, чудом вырвавшись, опустился до попрашайничества, пока его, голодного и злого, не подобрал Халгрим. То было не так давно. Меньше него в шайке провёл времени только я.