В его голове могли быть старые, полузабытые тропы — лазейки, о которых никто не знает. И он болтлив. Сколько раз хотел выпытать из него сведения? Но чёртова банда всегда рядом. Но сейчас лишь я, Шон и он… Если вывести на разговор, быть может, узнаю как пробраться в Срединный?
Но спросить в лоб… Не дело…
— Слышал, на Хребте неспокойно, — начал я, ковыряя кашу. — Наёмники вчера в Могилах шарили, чуть не нарвались на них, искали кого-то…
Жало хрипло хохотнул, чуть не подавившись хлебом.
— Эта шваль? В Могилах? Ха! — он топнул ногой, — С перепугу под себя сходили ублюдки! Пошли, чтоб выслужиться! Мать родную за звонкую монету продадут, грязь…
— Да, толку от них, — поддакнул я, — Кого бояться — так это городских гвардейцев. Жестянки. Срединный город сторожат, врата на запоре держат.
— Такие же ублюдки, — сплюнул Жало, — Только рожи почище и позубастее.
— Интересно, сами-то они из Срединного, или в Дозоре, у самых врат, живут?
— Кому интересно? Хрен бы с ними… — он зачавкал.
— Говорят, никого не пускают на воротах… — выдохнул я.
— В этот Срединный без железки с гравировками — хрен пройдёшь. Ещё до твоего рождения так было, сопляк. Не купец, не лакей какого-нибудь жирного лорда — иди и хоть сдохни у ворот, никто и не взглянет. Без пропуска не проберёшься.
— А если надо? — я пожал плечами, изобразив ленивое любопытство.
Шон поднял голову, но промолчал, продолжая жевать. Мутные глаза Жало впились в меня.
— Чего тебе там надо? Наши бабы не катят?
Шон хихикнул, ткнув меня локтем, но я не обратил внимания. Жало откинулся на стуле, скрипя зубами.
— Ни хрена не знаю. И в чужие дела не суйся — своих должно быть по горло. Чё расспрашиваешь?
— Да, так… Думаю, может, товар какой толкнуть там, — сказал я, хлебнув из миски, — Ту же Пыль вчерашнюю.
Жало сплюнул на пол, и слюна шлёпнулась в грязь, добавив к вони подвала новый оттенок.
— Пыль жизни? Не трынди, щенок. Толкнём её тем, кто ходы знает, они её жирным ублюдкам наверх потащат, чтоб их чистые жопы от нашей грязи не болели. Чё-то в Срединном осядет. А здесь… — он махнул рукой, — крохи, если повезёт.
Я проглотил ложку бурды, подавляя внезапную тошноту. И продолжил тем же безучастным тоном.
— А кто там, в Срединном-то, живёт вообще?
— Чего тебе надо, сопляк? Не тупи. Купцы, ткачи, ювелиры — разная шелупонь…
— За кокой-то храм судачат люди. Не пойму…
Вдруг Жало раскрыл рот, начал вбирать воздух, и… чихнул. Так сильно, что Шон аж подпрыгнул.
— И не поймёшь, — перебил Жало, — Тупой ты, как пень. Грязноязыкий. Лучше подходит. — загоготал он, — А насчёт Храма этого… слышал у рынка большого. При нём ещё приют какой-то. Бабы в балахонах там ошиваются, но только в Срединном, здесь не появляются. Горяченькие служительницы, говорят люди, юбки колышутся, глаза такие, что мужика так и тянут…
Тот самый приют? Из которого Элси?
— Одну раз видал тут, у ворот. В таверне местной бухали. Я уж думал, красивая девица, а она — старая карга оказалась. Выскочил за ней по первой, не разглядев, думал, хоть потискаю, а там смотреть не на что. С какой-то девчонкой за руку шла, к воротам, — он сплюнул, снова оскалившись, будто его разочарование вновь нависло над ним.
Девчонка. За руку. К воротам.
Рука моя стиснула ложку, и я заставил себя хмыкнуть — сухо, коротко, будто услышал глупую историю.
— В мантии была?
— Чё?
— На женщине был голубой балахон?
— Да с хрена ли я помню? — он фыркнул, отхлебнув из кружки, — Потом ещё неделю по крупицам этот вечер собирал.
Глупо было надеяться, что этот пропойца запомнил. Глупо. Но если бы он вдруг, случайно, чудом — сказал мне… Если бы он описал тот небесный оттенок, ту строгую осанку женщины, и ту золотистую косу девчонки, я бы знал наверняка…
Сердце моё кричало, требуя деталей, подтверждения, уверенности. Пальцы впились в край стола. Я готов был трясти этого пьяного ублюдка, пока его поганый язык не выплюнет всю правду. Всё, что угодно, лишь бы узнать…