И тут я увидел его взгляд.
Жало вновь отхлебнул из кружки, но поверх неё его глаза — мутные, красные, но вдруг ставшие пугающе осмысленными.
Нет. Он уже на взводе. Ещё вопрос — и кинется.
Я сглотнул. Сделал вдох. Криво усмехнулся, будто его байка про старую каргу изрядно позабавила.
— Да уж, бывает… — процедил я, пожав плечами, — В темноте все кошки серы.
Жало молча подлил себе ещё браги.
Я знал его. Три недели в логове — срок небольшой, но достаточный, чтобы усвоить: этого ублюдка нельзя доводить. Он вспыльчив и непредсказуем, как огненный порошок. Не держит язык за зубами даже с Кривым, хотя Халгрима и побаивается, и уважает. Не стоит давить, но…
Просто отступить? Вот так? Ведь я нащупал жилу! Впервые за три недели, за два десятка дней слепоты и отчаяния, я держал в руках нить, ведущую к ней. Он ещё многое знает! И упустить этот шанс? Испугаться пьяного головореза? Раньше они не были и букашками в моих глазах…
— Всё же тот приют…
— Чёртов сопляк! — прорычал Жало, ткнув ножом в мою сторону, — Допечёшься — язык пришью к потолку!
Рот его скривился, будто он сейчас изрыгнёт такие проклятия, которых не видывал даже этот пропащий подвал.
И вдруг вмешался Шон.
— Идрис, не гони. С твоим языком тамошние тебя за иссалийца примут и кишки на забор пустят…
Жало глянул на него. Мгновенье — и его лицо расплылось в уродливой ухмылке.
— Верно! С твоей грязной рожей только в канаве шарить, щенок! — Он загоготал, запрокинул голову и допил остатки одним долгим, жадным глотком.
Завтрак закончился. Жало, доев корку, отвалился на тюфяк и почти сразу захрапел. Шон, всё ещё зевая, принялся точить свой нож. Я сидел, глядя на пустую миску, и думал. Логово, грязь, вонь — это моя жизнь теперь.
Подошёл к Шону и ткнул его в бок.
— Пошли прогуляемся, — сказал я, — Подышим воздухом. Здесь воняет, как в могиле.
Шон прищурился, его уши дёрнулись.
— Прогуляться? — переспросил он, будто я предложил ему влезть в канаву. — С чего вдруг?
Я пожал плечами, давя раздражение.
— Просто надоело. Пошли, разомнём ноги.
Он помедлил, глядя на меня, как на полоумного, но потом кивнул, сунул нож за пояс и поднялся.
Мы выбрались из логова и улицы Последнего Вздоха встретили нас привычной вонью. Серый утренний свет выхватывал из мрака булыжники, покрытые грязью, да облезлые стены домов, готовые рухнуть. Здесь было тихо. Район ещё спал, если можно было назвать сном то полубытие, в котором прозябали эти стены.
Мы шли молча, петляя меж покосившихся домов. Шон шагал чуть впереди, и руки его то и дело касались ножа, проверяя, на месте ли. За всё это время я почти ничего о нём не узнал. Он был ловким, как крыса, и хитрым, как лис, но что у него в голове?
— Спасибо, — буркнул я, — За то, что отвлёк Жало.
— Да ладно, — он пнул камушек, — быстро вспыхивает, но и гаснет также. Ты его разозлил своими расспросами…
Шон вдруг остановился и развернулся ко мне. Его лицо было серьёзным, а глаза сузились, будто он видел меня насквозь.
— Идрис… — сказал он, скрестив руки на груди. — За всё это время ты ни слова о себе не сказал. Мы с тобой не друзья, просто таскаемся вместе по делам шайки. А тут вдруг прогуляться… И расспросы про Срединный, про приют какой-то, наёмники ищут тебя, и ты бьёшь без задней мысли. Я не лезу, Идрис. Мне плевать кто ты. И на говор твой плевать. Но я не хочу проблем. Не хочу потом вытаскивать тебя из какой-то передряги. Просто… держи меня в курсе.
Я кивнул. Его просьба, почти жалкая, если вдуматься. Паренёк, играющий своей жизнью, потерявший мать, выживающий на улице, просит всего-то не тащить его в чужую беду. Будь на его месте я, прирезал бы, быть может, того кто приносит подобные проблемы. И всё же… он просит лишь это?
И я вдруг остро осознал. За три недели ни разу не посмотрел на него как на человека. Он был инструментом, ребёнком в моих глазах. А между тем передо мной стоял пацан, который даже сейчас держал руку на поясе, у своего ножа. Привычка…
— Не будет никаких проблем, — коротко ответил я.