Мы двинулись дальше, но разговор явно был не окончен. Он всё также шёл чуть впереди, его тощие лопатки выпирали под рваной тканью, и я смотрел на этот шрам на руке — неровный, белый, от запястья до локтя.
— Ты говорил, этот… от матери, — начал я осторожно.
— Говорил.
— Расскажешь?
Он остановился. Целый миг стоял так, глядя куда-то в конец переулка, где два пьяных мужика делили что-то, толкая друг друга.
— Мать работала в таверне. Убирала, посуду мыла, иногда… к ней приходили. Хозяин позволял мне спать в подсобке, если я тихо сидел. А я сидел очень тихо. Быстро научился…
Он двинулся дальше, и я пошёл рядом. Он смотрел под ноги, на булыжники, покрытые слоем грязи.
— В тот день пришли очень злые, пьяные. Несколько человек… А когда ушли, она сидела на полу, вся разбитая, и молчала. Долго. Я подошёл, хотел обнять, а она завопила так, что внутри у меня… — Шон усмехнулся, — Потом схватила осколок от разбитой бутылки и полоснула меня по руке. Сама не своя была. Не помнила ничего. А когда увидела кровь, очнулась. Перевязала и долго плакала…
Он помолчал, глядя куда-то в сторону.
— И вскоре умерла. Наверное, с горя. Я потом долго бродил один. Пару лет уж точно. Пока не связался с Халгримом.
Я смотрел на него. На его кривую усмешку, которой он прикрывал всё это дерьмо. Простой мальчишка, которого жизнь перемолола так мелко, что собирать себя пришлось по кускам. И он собрал. Выжил. Научился врать, красть, держать нож и не доверять… Всё сам.
И впервые за долгое время я почувствовал нечто, похожее на уважение. Не то чтобы я ставил его путь рядом или выше своего. Моя жизнь была другой — тяжелее, страшнее, с такими глубинами, о которых он и не подозревал. Но он прошёл свой ад без чужой помощи, без дара, без ничего. Просто на зубах вытянул себя из ямы.
— Ты крепче, чем кажешься, — сказал я.
Шон сплюнул на землю.
— А ты думал, я тут просто так торчу? Халгрим слабаков не держит. В банде каждый прошёл через своё, просто не рассказывают. Тут у каждого — могила за плечами.
Опустил взгляд. В его словах была правда, простая и горькая. В этом вонючем логове, среди грязи и вони, не было случайных людей. Только те, кого жизнь выплюнула, а они всё равно ползли дальше.
Мы вышли к небольшой площади. Пятачку, где сходились несколько переулков. Первые торговцы уже раскладывали на тряпках овощи, глиняные миски и кувшины. Шон остановился, оглядываясь.
— Клянчить надо.
— Что? — не понял я.
— Просить умеешь? Тут недалеко есть одна старуха, торгует лепёшками. У неё можно стрельнуть, если жалобно смотреть, — он хмыкнул, и безобразно растрепал свои волосы.
Лавка выглядела так, будто её собрали из обломков корабля, потерпевшего крушение в море грязи. Дощатый прилавок, крытый рваной мешковиной, пара ящиков вместо стульев. Сама торговка — сгорбленная, в тряпье, похожем на слоёный пирог из лохмотьев — копалась в корзине, что-то перебирая сморщенными пальцами.
Мы подошли. Старуха подняла голову, и я увидел её глаза — мутные, выцветшие, но со странным тёплым блеском. Такие глаза бывают у тех, кто многое пережил.
— Шон? — проскрипела она, — Ежели клянчить пришёл — так сразу говори, время не трать.
Плечи Шона опустились, лицо приняло выражение такой вселенской скорби, что я едва не рассмеялся. Он смотрел на старуху глазами побитой собаки, и в этом взгляде читалась поэма о голоде, сиротстве и несправедливости мира.
— Тётушка, — затянул он, — мы два дня уж маковой росинки во рту не держали. Хоть бы корочку, тётушка…
Старушка лишь взглянула на него, и лицо её дрогнуло жалостью. Потом перевела взгляд на меня. Я попытался изобразить нечто похожее, но вышло, наверное, криво.
— Этот что молчит? — кивнула она в мою сторону.
— Немой, тётушка! — сказал Шон, даже не моргнув, — С самого детства. Родители умерли. Молчит с тех пор. Говорят, голос потерял от горя…
— Врёшь, поди, — беззлобно оборвала старуха, — Ладно, Шон, послушай. Подсобите малость. Вон там, — она махнула рукой на деревянную стену своей лавки, — доска отвалилась. Теперь крысы шмыгают через щель, скоро всё перепортят. Приприте обратно, ради Владыки нашего!
Шон закивал так рьяно, что его уши запрыгали.