— Мигом, тётушка! Сделаем!
Стены лавки были сколочены ещё давно. Доски висели на честном слова — подгнившие, трухлявые, кое-где покрытые мхом. Неудивительно, что одна отвалилась.
Поднял ту самую доску. Дерево было сырым и тяжёлым, и я, поднатужившись, приладил её на место, придерживая плечом. Шон тем временем нашёл на земле выпавшие проржавевшие гвозди и принялся рукоятью ножа забивать снизу. Гвоздь зашёл быстро, держался со скрипом.
Шон потянулся забить второй, но роста ему чутка не хватало. Он чертыхнулся сквозь зубы и протянул мне гвоздь вместе с ножом.
— Давай, — сказал он коротко, — Ты здоровее.
Забил гвоздь с трёх ударов, и Шон, отойдя на шаг, оглядел дело наших рук. Потом подобрал несколько увесистых камней и придавил ими край доски — для верности, как он выразился.
— Теперь простоит, — удовлетворённо кивнул он, — До следующего дождя уж точно. А там опять поможем.
Дело заняло от силы пару минут, но когда мы вернулись к лавке, старуха уже держала в руках две лепёшки — тёплые, судя по тому, как от них поднимался пар.
— На, — она сунула их нам в руки, — На здоровье. Вы хорошие ребята, живите по-человечески. Не злобой. Иногда просто руку протянуть — и уже не так темно вокруг.
Она отвернулась к своему прилавку, а мы отошли к забору неподалёку, вгрызаясь в тёплые лепёшки.
— Болтает, — буркнул Шон с набитым ртом, — Сыновья её все сгинули: кто от болезней, кто на разборках. Одна осталась. Старая уже, ум за разум заходит с её этим «по-человечески». Но… вкуснее лепёшек я никогда не ел.
Вкус зерна и золы оставался на языке. Где-то вдалеке выли собаки — тоскливо, обречённо. Последний Вздох просыпался, начиная новый день в своём бесконечном аду. Из лачуг вываливали люди, и по взгляду на них, по одному лишь лицу, или говору, или походке можно было сказать: овцы те иль волки.
Я думал об этом часто. И знал это лучше других. Потому и не могу состроить такую же рожицу как Шон. Потому что сам всегда был тем, кто с клыками… Всегда кроме… Впрочем, разница невелика. Кому какое дело, когда клыки уже вросли в дёсны.
Мир делится на тех, кто жрёт, и тех, кого жрут. На тех, у кого есть клыки, и тех, у кого только беззащитное горло.
И вдруг — как удар под дых — я поймал себя на том, что смотрю в сторону лавки. Туда, где сгорбленная фигура в лохмотьях раскладывала свой нехитрый товар.
Она была овцой.
Всё в ней кричало об этом. Выцветшие, добрые глаза. Морщинистые руки, что в жизни не держали оружия. Голос, в котором не было ни злости, ни стали. Она дала нам лепёшку не за монету, не из страха — она попросила прибить доску, потому что крысы лезли к ней в подпол. И когда мы сделали это, она отблагодарила. По-человечески.
Она была овцой. Ни клыков, ни власти. Прожила так всю жизнь, сказала что-то о тьме. Откуда она знает о ней? Овцы не видят в темноте — они только блеют и ждут пока отберут их жизни. Но она сказала это так, будто знала нечто, чего не знал даже я. Будто видела ту же тьму. Или даже глубже.
Я посмотрел на Шона, что мирно жевал свой кусок. Ни тени мысли на его лице. Мы оба волки, и я знаю, что он и есть такого же мнения о себе. Но почему же я сижу сейчас и вместо того, чтобы жевать дальше свой кусок, задумываюсь об этом? Почему подобные мысли не посещают его?
И вдруг я понял, что не могу больше смотреть в её сторону. Потому что если продолжу, если встречусь с ней глазами, мне придётся признать что-то страшное…
Что, может быть, волки — это не те, у кого есть клыки. А те, у кого нет ничего кроме этого.
— Ты сказал, мы не друзья… — начал я вдруг, — А ты хочешь? Хочешь быть мне другом, Шон?
Он отвёл взгляд, пережёвывая свой кусок.
— В нашем деле друзья — петля на шею, — пробормотал он, — Сегодня ты с ним пьёшь, а завтра он тебя страже сдаст за пару монет, — он помолчал, потом выпрямился, расправив плечи, — Но товарищи — другое дело. Связаны делом, а не чувствами. Если дело кончится — разойдёмся без слёз и обид. Идёт?
Он протянул руку, и я сжал её, кивнув. Ладонь его было мозолистой и крепкой.
— Идёт.
Доев, мы двинулись обратно к логову, ступая вдоль самой крепостной стены, отделявшей Нижний город от Срединного. Она вздымалась над нами серая, холодная, равнодушная — граница между мирами, проложенная чьей-то давней волей. Шон вдруг остановился и коснулся её. Провёл пальцем по стыку между булыжниками, будто ища лазейку.