— Не обижайся, Идрис. Я не валяю дурака. Сказал тебе о них, чтобы ты знал. Чтобы понимал, с кем можешь столкнуться, если полезешь в эту дыру. Ты у нас всего три недели. За историю банды тебе в деталях знать ещё рано, ты уж извиняй. Но поверь мне, нам с ними лучше не пересекаться…
Он протянул руку и помог подняться. Молча мы двинулись в сторону логова. И теперь я знал, или, быть может, мне хотелось верить, что рядом был человек, который не воткнёт мне нож в спину. По крайней мере, пока наше дело не кончится.
— Ты ведь полезешь, да? — спросил Шон, когда мы свернули в очередной переулок.
Я не ответил. Мы оба знали ответ.
Обеденное солнце висело высоко над Монсардом, его палящий свет пробивался сквозь серые тучи, заливая булыжники болезненным, белым жаром.
Мы дошли до логова и протиснулись в узкий лаз, ведущий в подвал. Сырой мрак обрушился на нас, пропитанный вонью плесени и вчерашнего пива. Лампы на стенах едва тлели, выхватывая кучи хлама — сломанные ящики, рваные мешки, кости, обглоданные крысами.
Но что-то было не так. Подвал, обычно гудящий от ругани и смеха, был мертвенно тих.
Первым я увидел Жало. Он вцепился в край стола, его лицо, покрытое шрамами и въевшейся грязью, блестело от слёз. Кривой, сгорбившись, упёрся лбом в сырую стену, его плечи дрожали, а грудь жадно вбирала воздух. Борода же сидел на стуле, скрючившись, как старик, его длинные, сальные волосы свисали, закрывая лицо. На столе валялись пустые кружки и корки хлеба, но никто не ел, не пил. Тишина резала уши, и только капля воды где-то в углу отмеряла время, как стук сердца.
Шон шагнул вперёд, схватившись за свой нож:
— Что такое? — спросил он, — Эй, Жало… Кривой… Вы чего?
Никто не ответил. Лишь Жало медленно поднял руку и указал в тёмный угол подвала, туда, где обычно валялись рваные мешки с каким-то хламом. Я проследил за его жестом, и сердце ухнуло в груди.
Там, на груде тряпья, лежало тело Халгрима.
Его туша, обычно говорливая, громыхающая, как бочка, была неподвижной. В груди торчал нож — глубоко, по самую рукоять, а вокруг расплылось тёмное пятно, пропитавшее его куртку, мешки под ним, саму землю. Кровь стекала на пол, смешиваясь с грязью, и в тусклом свете лампы она казалась чёрной. Глаза Халгрима были приоткрыты, но пусты, как у рыбы на базаре.
Шон замер. Лицо его побелело, и веснушки на нём проступили резко, почти чёрными точками. Рука, только что сжимавшая нож, безвольно рухнула и повисла. Он не сводил взгляда с тела, будто пытался убедить себя, что это сон, что сейчас Халгрим встанет, рявкнет свою любимую «Не стой столбом, щенок!», и всё пойдёт как прежде.
Но Халгрим не вставал.
Я отшатнулся, чувствуя, как силы покидают колени. Он мёртв! Тот, кто обещал помочь. Тот, кто держал эту шайку, как пёс держит кость. Тот, кто три недели назад сунул мне корку хлеба и сказал: «Работай, Косноязыкий, или сдохнешь».
Мой единственный источник сведений лежал с ножом в груди, и кровь всё ещё капала. Медленно. Размеренно. Как та вода в углу.
Борода поднял голову. Спутанная, грязная грива двинулась, когда он отпил тёмной браги.
— Мы искали его, — начал он спокойно, — Халгрим отошёл, сказал, что скоро вернётся. Эта таверна — место шумное, и мы всегда берём отдельную комнату, когда бы не выпивали. Мы с Кривым засиделись с девицами. И я говорю: пойду гляну где он. И я пошёл, посмотрел зал, кухню, чёрный ход глянул. Нигде нет.
Он заморгал, будто сдерживаясь.
— Чёрт… Как же так…
— Говори, — выдохнул Шон.
Я никогда прежде не видел его таким. Он был словно статуя.
— Нашёл в подсобке. Толкнул дверь — а там он. Лежит на полу, в луже крови. Нож в груди, весь в ранах — на боку, плече, ноге. Я рванул к Кривому, и мы хотели его подхватить, перевязать, унести… И тут Халгрим открыл глаза. В них ещё был свет — тот самый, злой. Он схватил меня за загривок, притянул к себе. Сила ещё была. И шепнул… — Борода запнулся, — Выдохнул в последний раз: «Управляющий… Фа…» И всё. Глаза погасли. Он… прямо у меня на руках.
— Я рванул туда! — прорычал Кривой, взмахнув, — Схватил нож и хотел наверх, спросить с этой мрази! Пусть бы головорезы его хоть сто раз охраняли, я бы прорубился! Кишки бы ему выпустил, грязной свинье! — он ударил кулаком по стене, и штукатурка посыпалась, — Я бы…