Шайка кипела злостью, и я чувствовал, как она заражает и меня. Вся ночь прошла за обсуждением плана. Кривой чертил пальцем на грязном столе, Борода вставлял свои тяжёлые, вески слова, Жало точил ножи — раз за разом, пока лезвия не засверкали в тусклом свете. Шон почти не участвовал в разговоре, отвечал, когда к нему обращались.
Через час начнёт светать. Самое время. В таверне все уже изрядно выпившие, еле стоят на ногах и не смогут оказать сопротивления. Проблем быть не должно.
Мы остановились у входа. Парадная дверь, чёрная от времени и грязи, поскрипывала на ветру.
— Свои роли поняли? — Кривой обвёл нас взглядом, — Шон, Косноязыкий, не подведите…
Мы молча кивнули. И Кривой прильнул к мутному окну, всматриваясь внутрь. Потом вдруг повернулся ко мне.
— Идрис… — шепнул он, — Впервые зову тебя по имени. Думал, щенок ты бесполезный, но влился в нашу компашку ты будь здоров…
Кривой кивнул Бороде, и они врезали ногами по дереву. Дверь треснула, и какой-то пьяный мужик, стоявший за ней, рухнул, как мешок, выронив кружку.
— Все на пол, мрази! Кто дёрнется — сдохнет! — заорал Кривой. Он махнул дубинкой, и ближайший стол опрокинулся, харчи и объедки разлетелись по полу.
Зал таверны взорвался хаосом.
Пьяницы орали, бабы визжали, кто-то лез под столы, кто-то, застигнутый врасплох замер с открытым ртом. Охрана, стоявшая у бара, встрепенулась, но Жало, ворвавшись внутрь, метнул ножи с быстротой змеи.
Первый клинок прямо в грудь — охранник захрипел, падая на колени. Второй другому в шею — кровь брызнула, как из свиньи. Третий же, перекрутившись, угодил рукоятью в бок, и последний из троицы испуганно отскочил в сторону.
— Лежи, мразь, или глотку порву! — прорычал Жало, выхватывая ещё два клинка, — На пол, собаки! Хотите сдохнуть?!
Посетители вопили, падая, опрокидывая стулья. Кружки бились, пиво лилось, смешиваясь с грязью и кровью. Воздух пропитался вонью пота, страха и эля, а дым от очага щипал глаза.
Один пьяница, тощий, с трясущимися руками, приподнялся, скуля о том, чтобы его отпустили. Кривой врезал ему по морде тыльной стороной ладони, и тот рухнул, хныча.
— Заткнись, мразь! Все лежат, пока не скажем!
— Эти нам не нужны, — Борода дёрнул его за плечо, — Отпустим хотя бы женщин. Детей тут нет, но бабы…
— Кого, мать твою?! — прорычал Кривой, сбрасывая руку, — Ты, сука, с ума сошёл?! Эти пьяные суки побегут к Псам! Пусть лежат мордой в пол, пока не разберёмся!
Борода нахмурился. Кивнул. Длинные волосы висели на плечах.
— Ты на взводе, — сказал он тихо, почти примирительно, — Ладно. Пусть лежат.
Шон и я пробирались к лестнице на второй этаж. Переступали тела, оббегали скопления. Сердце колотилось, а нож в руке был холодным, как лёд.
Среди толпы мелькали знакомые лица — собутыльники Жала и Кривого, их дружки из переулков. Один лысый здоровяк протянул руки вперёд.
— Жало, брат, успокойся, это ж мы!
— Заткни пасть и лежи! — ткнул он ножом в его сторону, — Ты меня знаешь, паскуда! Сюсюкаться не буду!
— Вы чё творите, психи?! — вусмерть пьяный вывалился из-за стола в углу, — Это наша земля! Валите пока не сдохли!
В руке лежала тяжёлая цепь. Ещё двое появились из коридора: один с кинжалом, другой со ржавым крюком. И несколько пьяниц вдруг поднялись, хватаясь за стулья, ножи, вилки — за всё, что попадало под руку.
Мы же мчались по лестнице, оставляя за собой весь этот хаос. Где-то внизу ещё орали, звенело стекло…
Меня вёл Шон. Он бежал по коридору так, будто знал тут каждый уголок, каждую малейшую щель. Мы добежали до конца коридора. И вдруг из-за последней двери показалась пухлая морда. Красная. Глаза мутные.
— Что за шум?! Чёртовы пьяницы! — выругался он, но замер, увидев нас, — Эй… Шон? Что ты…
Блеск лезвия, и мужчина взвыл, хватаясь за ногу. Нож вошёл над коленом, глубоко, до кости. Я вцепился в другую ногу, рванул вниз, и мы опрокинули его на пол. Пузо тряслось, а лицо скривилось от боли.
— Какого чёрта?! — заорал он, — Вы не…
— Заткни пасть… — прошипел Шон, нависнув над ним.
Я вытянул шею, заглядывая в комнату. Пусто. Только стол, заваленный кружками, и вонь прогорклого жира.