Он шёл не спеша. Потёртый плащ развевался на утреннем ветру, а копьё в его руке поблёскивало в темноте, как одинокая звезда, упавшая с неба и ещё не погасшая.
Я смотрел ему вслед, руки сжимали подоконник. Надо разбить окно…
За спиной раздался треск. Я обернулся — и кровь застыла в моих жилах.
Один из пьяниц поднял тяжёлый стул и с размаху расквасил голову Жала, как гнилой плод. Кровь брызнула, хруст костей смешался с грохотом вокруг. Другие, будто почуяв кровь, вскочили, хватая что попало — обломанные доски, кружки, ножи.
Борода, облокотившийся на стену, захрипел, когда толпа навалилась, их сапоги топтали его, как глину, и длинные волосы смешались с кровью и пивом.
Кривой, шатаясь, поднялся на ноги, вытянув руку с ножом.
— Не подходите, ублюдки… — промычал он.
Кулаки, доски и ножи мелькали, его крики становились тише, пока не растворились в хаосе потасовки. Таверна взорвалась рёвом, звоном битого стекла и воплями.
Я подбежал к Шону, он всё ещё лежал без сознания, его веснушчатое лицо было бледным, как мел. Рука потянулась к нему, чтобы поднять, утащить за собой, но я замер. Осознание пришло ко мне.
Нас всех забьют до смерти! Если я попытаюсь — сдохну с ними!
Я отшатнулся. Рванул сквозь бушующую толпу, уклоняясь от цепких рук, пытающихся поймать меня. Одну группу, что закрыла мне путь, я обогнул, проскользнув через барную стойку. Другую оббежал, нырнув под стол, где воняло мочой и рвотой. Ноги горели, сердце колотилось, я мчался на второй этаж, и ступени скрипели подо мной.
В коридоре женщина с растрёпанными волосами вскрикнула, увидев меня с ножом в руке, и отскочила, юркнув в свою комнату. Я влетел в кабинет управляющего, подбежал к окну и выглянул — высота была приличной, прыгну — переломаю ноги. В коридоре раздались крики, топот сапог. Они ищут меня!
Сердце вырывалось из груди. Я вылез на подоконник, ухватился за карниз. Пальцы скользили по-старому, трухлявому дереву, пот заливал глаза, а руки срывались с уступов.
— Мальчишка здесь! — доносились крики от окна, — Он сбежал! Ловите!
Я спрыгнул, приземлился на четвереньки, ободрав ладони о булыжники. И рванул прочь.
ШОРОХ ЗА СПИНОЙ!
Ногу пронзила боль, в неё вцепились челюсти, я упал, из груди вырвался крик. И тут же у самого моего лица клацнули клыки, пасть воняла тухлятиной, жёлтая слюна капала на щеку.
— Норов, назад!
Кто-то огромный навис надо мной, схватил за шкирку и рванул вверх, поставив на ноги. Боль в ноге прострелила до самого позвоночника.
Здоровяк с татуировкой собачей пасти на шее держал меня, как нашкодившего щенка. Он заметил мой нож, валявшийся на земле, пнул его в сторону. Начал шарить по карманам, ища другое оружие.
— Отпусти! — дёрнулся я.
— Голову сломаю, скорлупа, — прорычал он, — Ты идёшь со мной. Мы не играем в игры — за то, что вы сделали… Главарь разберётся.
Он скрутил мне руки, завязав их за спиной грубой верёвкой. Мы двинули через узкие, кривые переулки Района Отверженных. Вонь душила, въедалась в ноздри, а тень Странника — его плащ, копьё, маска — всё ещё стояла перед глазами. Большой, чёрный пёс, величественно вытянув морду, сопровождал нас.
Логово Слепых Псов воняло, как гниющая рана — сыростью, собачьим дерьмом и тухлятиной. Тусклый свет факелов дрожал, отбрасывая тени, в которых лица Слепых Псов казались звериными.
Меня держали здесь, привязанного, как пса, после того как поймали у таверны. Узел на шее, грубый и тугой, впивался в кожу, натирая до крови, а короткая верёвка не давала двинуться дальше двух шагов. Нога, искусанная собакой, ныла, кровь засохла коркой на рваных штанах. Руки, всё ещё связанные за спиной, онемели от верёвки.
Напротив, в куче соломы, лежал тот самый чёрный пёс. Его шерсть слиплась от грязи, а левое ухо, откушенное до половины, торчало, как рваный лоскут.
Кормили меня паршиво. Слепые Псы кидали объедки со своего стола — чёрные от плесени корки хлеба, куски протухшего мяса, обглоданные кости. Всё это с противным чавканьем падало в солому, и пьяный хохот бандитов гремел под сводами. Я не брал эту дрянь. Гордость ещё жила в моём сердце.
Пёс же, напротив, не ждал. Подползал и утаскивал объедки, глядя на меня большими любопытными глазами, будто спрашивая, почему я глупец не беру, что кидают. Его челюсти хрустели, перемалывая кости, и я отводил взгляд, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.