Обессиленный, завалился на солому. Холод пробирал до костей. Провалился в тяжёлый сон, где крики Жала, хруст его черепа и блеск копья Безымянного Странника смешивались в мутный кошмар.
Очнулся я от топота сапог и лая собаки.
Голова гудела, как колокол, глаза полусонно моргали, не желая открываться. Рядом, облокотившись на ржавую собачью клетку с погнутыми прутьями, сидел мальчишка. Его волосы были вырваны клоками, лицо в ссадинах и порезах. Под левым глазом висел тёмный синяк, почти чёрный, а вокруг рта засохло красное пятно. Он не спал, просто смотрел в пустоту, и глаза его были мутные, как у рыбы, вытащенной на берег.
Я приподнялся, вглядываясь в него.
— Шон? — голос мой дрогнул, — Это же ты, Шон?
Потянулся к нему, но верёвка впилась в горло. Кашель и хрип донеслись от моего рта.
Пёс поднял голову. Оскалил зубы. Будто предупреждал не делать глупостей.
— Шон, — прошептал я тише, пытаясь достучаться до него, пробиться сквозь эту мутную пустоту в его глазах, — Балбес, совсем оглох?!
Глухая обида дрожала в сердце. Он не смотрел на меня. Взгляд блуждал по стенам, по потолку, по теням — везде! И сам я оборачивался в надежде разглядеть нечто, что так привлекало его внимание…
А потом его глаза наконец легли на меня. Такое глубокое, чёрное горе увидел в них, какое бывает лишь у людей, потерявших себя. Свою душу. Свою волю жить.
Его рот распахнулся, и я замер. Мир вокруг плыл.
У него не было языка!
Пустая полость, чёрная, как яма, блестела в свете факела, и из неё вырвался хриплый, беззвучный смешок, больше похожий на всхлип. Мои глаза стали пустыми, желудок скрутило. Я скрючился, жадно глотая воздух.
— Кто это сделал?! — крикнул я, и голос мой ударил по стенам логова, заметался между ними, — Скажи мне!
Пёс зарычал громче, уши прижались к черепу, но я не мог успокоить своего дыхания.
Шон засмеялся. Его плечи приподнялись в тугом, судорожном движении, будто он говорил: «Не знаю». Слёзы забились в уголках его глаз и хлынули тонкими ручьями, смывая грязь с лица. Рука поднялась — медленно, как во сне, — и он показал жест.
Пара ног. Двигающихся. Как в беге.
И я понял. Это был я!
Бросил его в таверне! Оставил на растерзание толпе! Убежал, спасая свою шкуру!
Моё сердце сжалось. Влага повалила из глаз — горячая, солёная, обжигающая, как огонь. Я рухнул лбом на землю, солома впилась в кожу, в губы, в глаза — но я терпел. Хотел себя помучать, наказать.
— Прости меня… — шептал я, и голос мой дрожал, срывался, тонул в хрипе, — Прости меня, прости меня, прости…
Шон смотрел. Я чувствовал его взгляд даже сквозь сомкнутые веки. И когда я поднял голову, он улыбался — слабой измученной улыбкой, полной такой боли, что рвала меня на части.
Пёс молчал. Он не рычал больше, не скалился — просто лежал в соломе и смотрел. Всё растворилось в этом горе, в этом чувстве вины, что останется со мной навсегда.
Лязг цепей ворвался в логово, как буря. Дверь скрипнула, и в помещение ввалилась дюжина Слепых Псов — их лица, покрытые грязью и шрамами, блестели в свете факелов, а ножи и цепи на поясах звенели, как колокола смерти. Один из них, здоровяк с татуировкой собачей челюсти на шее, рявкнул:
— Вы слышали главаря. Тащите его.
Меня рванули за верёвку, узел на шее затянулся, вырвав хрип. Я пытался упереться ногами, но их слишком много. Чёрный пёс с откусанным ухом провожал меня безучастным взглядом.
Они волокли меня по узкому коридору, выкопанному будто лопатами в рыхлой земле. Стены сжимали пространство, как гроб, а в конце коридора была комната, отделённая тяжёлой занавесью из рваной ткани. Здоровяк откинул её, и меня швырнули на пол. Колени ударились о камень, боль прострелила ноги.
Внутри было тесно. Воздух пропитался дымом от жаровни, где тлели угли, согревающие сырые стены.
Главарь сидел на низком стуле чуть поодаль. Фигура его была костлявой, какой-то крючковатой и мрачной. Седина густо прошила короткие волосы, и небольшие морщины резали лицо. В руке у него лежала миска с куском жареного мяса и ломтём хлеба. Он ел неспешно, будто никуда не торопился и никто не мог ему помешать.